- Ты совсем больной? – тихо спросила Лида.

Ну почему они не могут просто поговорить? Почему они здесь не одни? Иван пытался подобрать слова, но спокойно говорить уже не мог, он злился, и эта злоба искала выхода, болезненная и тупая.

- Ну ты чего не уймёшься? – произнес откуда-то сбоку Федя.

И выход нашелся.

Никаноров быстро развернулся, и, не говоря ни слова, приложился кулаком в скулу Курбана. Тот, законный носитель гипсовой конечности, легитимный инвалид, никак не ожидал, что его будут бить так умышленно, если не сказать преднамеренно и даже показательно, оттого попросту растерялся.

Ему на помощь поспешил младший, Глеб. Или, может быть, Ивану просто показалось, что поспешил, но он схватил рыжего засранца за ворот рубахи и сильно дёрнул в сторону. Послышался треск разрываемой ткани, куда-то полетели пуговицы, а сам Глеб шмякнулся на пол. Оглобля попытался успокоить хромого воина, но сам получил удар в грудь, хоть и не очень болезненный, но всё же неприятный, отчего ненадолго ухватился за солнечное сплетение, переводя дыхание.

Иван встретился с ним взглядом, и прочитал в глазах Оглобли смесь обиды и непонимания, показал мимикой, что не вкладывал в удар какой-то вражды или злобы, просто так вышло, и больше он так не будет. Краем глаза он увидел, как Лида направилась к выходу, по широкой дуге обошел приходящего в себя Ушинского и захромал вслед за ней.

- Не ходи за мной, - обернулась Лида. – Неужели ты еще не понял, что сейчас нам не о чем разговаривать?

- Я ничего не сделал, - поднял руки вверх Иван, - там всё было совершенно не так, как ты подумала. Да там вообще ничего не было, если на то пошло!

Последние слова Иван произнес ощутимо громче первых, он сам понимал, что никак не может успокоиться, что, может быть, сейчас и вправду не лучшее время для выяснения отношений.

- Я видела. Все. Сама. – коротко сказала Лида, совсем тихо, но очень больно. Что она там вообще видела?!

Иван стоял, переполняемый чувствами, раздираемый изнутри, как до краёв залитая бочка, готовая взорваться, если б не стягивающие хомуты, и просто молчал. Слова лезли из него, как вода из пожарного шланга под напором насоса, готовые хлынуть - только отверни запор, но он крепко стиснул зубы.

Лида отвернулась и молча вышла на улицу. Она уходила по всей видимости в парикмахерскую, дождь поглотил её почти сразу, размыл силуэт, тускнеющее синее пятно платья растворилось в струях воды.

Кто-то ухватил его за шею, повалил на спину. Иван наощупь раздавал удары. Чьё-то колено прижало его левую руку к полу.

- А ну прекратить хулиганить! – откуда-то из другого мира гаркнул кто-то голосом Шуры.

Если её и послушались, то не сразу – Иван получил болезненный удар в нос и почувствовал, как пошла кровь.

Витяй пристально смотрел на Ленина, будто ожидая ответа. Гипсовый вождь молчал, разве чуть с хитринкой щурил мудрый левый глаз. Здесь, в красном уголке новоиспечённого Дворца культуры было не в пример спокойнее и тише, чем в доме Ивана Никанорова, где культуры в целом тоже было хоть отбавляй, но не дворец, и всё тут. К тому же Витяй сбежал оттуда ночью, сломя голову, под дикий хохот чёртовой ведьмы, леденящим голосом посылающей ему вслед проклятия.

Физически он пока всё еще не уставал, но морально за прошлый день был так потрёпан, что искал хоть какое-нибудь убежище, чтоб не видеть и не слышать её. Он бежал долго, реальность уже начинала касаться его своими мерзкими холодными лапами, а когда разразился ливень, ему стало совсем тяжко. Ощущение было пренеприятнейшим, всё тело болезненно покалывало, словно его медленно пытали слабыми токами. Витяй остановился только в конце улицы, где на площади высился Дворец Культуры, выпендриваясь фасадом из дагестанского камня. Место показалось ему вполне подходящим для ночёвки, гораздо более приемлемым, чем угловой дом с зелёным забором, где квартировали строители консервного завода, как раз возвращавшиеся со смены с прекрасным настроением и тремя бутылками водки.

Массивная деревянная дверь приняла его, но Витяй почувствовал сопротивление вещества гораздо отчётливее, чем днём. Внутри было темно и уютно. А ведь он был сейчас самым настоящим призраком, таким, для которого тёмные большие залы массивных строений и есть самый настоящий дом. Это его боялись бы подростки, пробравшиеся сюда ночью пощекотать нервы и померяться храбростью. Так, наверное, ощущают себя умершие хозяева средневековых замков, обречённые бродить унылыми коридорами вечно.

Витяй попробовал утробно взвыть, но закашлялся и бросил эту затею.

- Кто здесь? – спросил вдруг кто-то.

- Никого! – машинально произнес Витяй и замер.

Из угла послышалось копошение, бормотание, что-то упало на пол. Затем зажёгся фонарик и начал сканировать темноту. В какой-то момент луч прошел сквозь Витяя, но не остановился и этим вполне удовлетворил его любопытство – Витяй был всё еще не виден. По крайней мере не виден достаточно для обычного глаза.

Витяй подошёл к источнику света – здесь в углу было организовано рабочее место – стол, стул, шкаф и тумбочка. На столе лежала подушка, по всей видимости прямо на нём и спал сторож.

- Показалось что ли, - подал голос старик, осмотрев весь зал. Он вернулся к лежанке и вскарабкался обратно на стол. Не прошло и минуты, как бдительный сторож храпел.

Здесь же Витяй провел ночь, усердно размышляя над дальнейшим планом действий, несправедливостью судьбы и в целом несовершенством мироустройства. Он отметил, что пол стал для него уже достаточно твёрдым, и если не завтра вечером, то послезавтра утром он сможет насладиться общением.

Вот только у него нет столько времени. Послезавтра его последний день на земле, если верить этой ведьме. Да, верить не хотелось, но в каждую их встречу она была очень убедительной, а все последующие события только подтверждали её слова. Витяй судорожно соображал, лёжа с закрытыми глазами, пытаясь найти хоть какой-нибудь выход, но его нервная система исправно делала свое дело, поэтому он сам не заметил, как уснул.

И вот сейчас, утром, он смотрел на Ильича, ища поддержки, совета, житейской мудрости, хоть чего-нибудь в конце концов. Но Ильич молчал, с немым укором показывая Витяю, что он всё написал в собрании сочинений и больше ему добавить нечего.

Муха с раздражающим жужжанием летала вокруг Витяя, но, тем не менее, не пролетала насквозь, старательно избегая его, прокладывая траекторию полёта подальше от невидимого пришельца из будущего. Наконец, уселась на лицо Ленина, над верхней губой, дополнив образ вождя мирового пролетариата, сделав его отдаленно похожим на Синди Кроуфорд.

«Пересядь с иглы мужского одобрения на мужское лицо» - вспомнился отчего-то Витяю рекламный слоган времён, когда бродячий призрак коммунизма уступил своё место в Европе призраку феминизма.

Муха елозила лапами по усам Ильича, и Витяю явственно представилось, до чего же надоедливой казалась эта летающая тварь самому Ленину, и наверняка он, если бы мог, сдул бы её к чертям собачьим, но его губы оставались плотно сжаты в дружелюбной улыбке.

Губы.

Что-то не давало покоя Витяю во всей этой ситуации. Кроме нависшей угрозы смерти, разумеется. Что-то, касающееся губ, как будто в этом могла быть разгадка.

Дождь за окнами и не думал заканчиваться, оттого в зале стоял полумрак, не сильно отличающийся от ночной темноты, разве что скоро он определенно наполнится людьми – столько ещё необходимо успеть при подготовке к торжественному пленуму, именно так называл собрание свеженазначенный заведующим дворцом Кузьмич.

Губы. Что с губами? Ильич не скажет – выяснили.

Точно!

Витяй возликовал от собственной догадки. Ведь всё так просто и лежит на поверхности. Шпала начал слушаться Анастасию после того, как она его поцеловала. Это важно, но ещё важнее то, что после этого Шпала мог коммуницировать с Витяем. На практике этого выяснить не удалось в связи с преждевременной кончиной Антоши, но Витяй чувствовал, что ведьма не врала, когда говорила об этом. Значит, нужно найти, кого ещё она целовала. Дед Иван тактично уклонился от поцелуйной церемонии, по крайней мере в те моменты, которые наблюдал Витяй. Девушки в бане? Вряд ли, Витяй бы запомнил такое. Друг Ивана Генка? Тоже нет.