Перед глазами опять встала лихорадочно возбуждённая рожа Виктора, тянущего к ней монету. Калека, его дед, убил её в прошлый раз, наверное, это у них семейное. Теперь она стала умнее. Теперь уже она правит судьбой, и не намерена считаться ни с чьей жизнью, и если для того, чтобы она жила, нужно, чтоб все они сдохли, она не задумается ни на миг.

Но они отчего-то не сдыхали. Она не ощущала жизненно необходимой лёгкости и мощи, той непреодолимой силы, которая должна была наполнить её, когда они все сдохнут. Той энергии сотен жизней, которая, высвободившись, выплеснула бы её через эти жалкие десятилетия. Больше того, где-то под сердцем, внутри, она ощущала неприятную пульсацию. Так напоминает о себе заноза, загнанная под ноготь.

А впрочем, уже и неважно, всё, что имеет начало, имеет и конец, и он наступит скоро, в течение ближайшего часа. Оставалось уповать на то, что Панасу хватит времени и сил довести дело до завершения. Панас был её особой гордостью – всё, что она смогла считать с его разума, по-настоящему впечатлило Майю. Он был, каким бы смешным это ни звучало… хорошим. Они все были странными, большинство из них. Мыслили какими-то дурными категориями всеобщего блага, руководствовались самопожертвованием, бескорыстием и прочими совершенно неведомыми ей чувствами. Но Панас и среди них был особенным. Он был близок ей с самого начала, и являясь к нему в образе его жены, она даже получала удовольствие, что ли. Странное тепло разливалось по телу, и проникало гораздо глубже, в самую душу. А когда она отдалась ему там, на старом диване, наступил момент наивысшего блаженства, какого она не испытывала никогда прежде. На какой-то миг она даже поверила, что может быть счастлива с ним. Глупость, конечно, но в его лице чуть не получил от неё прощение весь мужской род. И ей пришлось собрать волю в кулак, чтоб закончить начатое. Слишком многое свершено, слабости места просто не оставалось, как и обратному пути.

А потом случился тот проклятый поцелуй. Тяга к Ивану легко объяснялась телом Насти, который она использовала как сосуд, и влиянием её чувств на свои собственные. Так было до того, как он поцеловал её, наполнил её, пересоздал заново. Так она познала всепоглощающую страсть, ни с чем не сравнимое чувство, за которое легко убить.

Начали материализоваться саманные стены с проплешинами. Мутное грязное окно, полусгнившие половицы. Да, дом явно поистрепался за прошедшие годы. В углу лежало её новое тело, которое звало себя Марьяной. Не первой свежести, измождённое и худое, но это не проблема – еды она достанет, выспаться тоже вряд ли помешают. Насущная проблема – подавить личность настолько, чтоб хватило добраться в её теле до своих останков. С учётом того, как её тряхануло перед перемещением, это могло стать проблемой. Её решила бы массовая ритуальная жертва, но Панас медлил.

Майя материализовалась до конца, и завалилась на пол. Сил стоять не было – переход исчерпал все запасы. Она медленно подползла к неподвижной Марьяне. Прикоснулась к исцарапанной руке монетой, которую сжимала в своей. Провела выше, до плеча, затем коснулась шеи, подбородка, надо открыть рот пошире. Захотелось засунуть туда монету, удушить, забрать жизнь, почувствовать, каково это, но Майя отогнала прочь мысль, навязанную проклятой монетой.

И, как акробат из цирка уродов, она, становясь гуттаперчевой, неподвластной законам физики, буквально втянула себя в Марьяну через рот целиком.

***

Говорят, что если долго терпеть боль, рецепторы не выдерживают, и перестают тебя предупреждать, порог снижается, становится всё равно. Марьяне всё равно не было, она чувствовала боль каждой клеточкой, несмотря на крайнюю степень истощения.

Она пришла в себя, и это означало то, что жизнь ещё при ней. Можно ставить галочку в чек-листе диспансеризации. Обстоятельства, в которые она угодила, сильно снизили требования к состоянию здоровья. Глаза не открывались, набухшие веки будто бы намертво приклеились к глазным яблокам каучуковым клеем. Но Марьяна чувствовала, как что-то изменилось. Как пришла ОНА. Не как в прошлый раз – насовсем. Она была совсем близко, рядом, разглядывала, познавала.

Прикосновение. Нежное, мягкое, почти невесомое, движется вверх по руке. Так мама гладила её перед сном. От ключицы выше по шее, коснулась щеки.

А затем её губы обожгло огнём. Нёбо, гортань – всё превратилось в один пылающий очаг. Дальше пищевод, а дальше вообще везде. Как будто через капельницу в неё вливали кого-то другого, очень быстро и очень болезненно. Её тело просто перестало ей принадлежать, замещённое кем-то или чем-то абсолютно чужим. Она стала маленьким огоньком сознания глубоко внутри головы, безвольным наблюдателем без права голоса. Больше всего это походило на тёмный чулан, в котором в детстве запирал её старший брат, и сколько бы она ни кричала, никто не слышал, и приходилось сидеть там, пока тот не смилостивится. Это всегда наступало до прихода родителей – всё-таки он был маленьким мальчиком, но большим трусом. Всё, что она могла – через щель смотреть на солнечный мир из темноты, полной пыли, затхлости и паутины.

Её тело открыло глаза. ОНА открыла её глаза, и Марьяна увидела мир. Странное ощущение, странное и ужасное, как новый современный аттракцион с очками виртуальной реальности. Она смотрела на мир словно через щель того самого сарая, и сколько бы ни кричала сейчас, её так же, как в детстве, никто не услышит.

Однако что-то подсказывало, что кричать не стоит, ибо ОНА может отнять и это.

- Э-э-эй! – Марьяна не узнала свой голос. Ощущение, будто слушаешь его на некачественной аудиозаписи. Голос был на удивление крепким и властным. – Гена!

Она звякнула цепями, экономно, не расходуя силы, но достаточно громко.

Несколько минут ничего не происходило, но Марьяна была уверена – он слышал. Дверь протяжно скрипнула, где-то в далёком далеке, в параллельной жизни. На пороге показался её мучитель, сейчас он выглядел совсем разбитым древним стариком, таким, которому осталось считанное количество вдохов на этой земле. Но посмотрев на неё, он сразу заметил перемены, распрямился, подбоченился, что выглядело жалким и карикатурным, и шагнул к ней. Чуть не задохнувшись от своих чувств, он смотрел в её лицо, и единственным желанием Марьяны было харкнуть в это морщинистое нечто, по случайному стечению обстоятельств называемое человеком. Но харкать было нечем.

- Это ты, - блаженно произнёс старик. – Ты пришла. Ты сдержала слово…

ОНА смотрела на него глазами Марьяны, хотя той очень хотелось зажмуриться. Тёплым, властным взглядом.

- Ты тоже сдержал слово. Сделал всё, как я просила. И тогда, и сейчас. Я знала, что на тебя можно положиться.

- Можно, - растроганно произнёс старик. Он стоял перед ней, и был сейчас ничтожен, как облезлая дворняга, и будь у него хвост, завилял бы им. Но если жалость к дворняге была умилительной, то жалость к этому созданию была отвратительно-брезгливой. Марьяна бы пнула его, если б могла. – Можно. Я всё для тебя сделаю.

И как повизгивающий от счастья щенок, старик обмочился. Его холщовые штаны потемнели в паху, вызывая у Марьяны приступ тошноты. Она не понимала, как теперь делить чувства с НЕЙ, что из всего этого ещё принадлежит ей, а что утеряно навсегда.

Старик долго возился с оковами и цепью, наконец снял их и бережно помог Марьяне подняться. Мозг отказывался принимать эту реальность, в которой она, как космонавт в скафандре, оказалась в обычных земных условиях, неуклюжая, неповоротливая, только в её случае скафандр управлял ей, а не наоборот.

ОНА подняла руку и нежно провела по морщинистой щеке. Старик не шелохнулся. Из его глаз потекли слёзы. Это был момент наивысшего блаженства, за которым Марьяна вынужденно наблюдала. Не хватало, чтоб этот урод ещё и обосрался здесь.

И когда казалось, что хуже быть уже не может, ОНА поцеловала эту жёлтую восковую маску. Её, Марьяны, губами.

Панас Дмитрич Котёночкин предпочитал поступать по велению сердца. Почти всегда это веление совпадало с курсом партии, но иногда ради благой цели требовались гибкость с примесью здравого смысла. Всю ночь он готовился к торжественному собранию сам и готовил актовый зал, пока Кузьмич блаженно дрых в коморке, обогащая и без того спёртый воздух перегаром. Всё должно случиться наверняка, для этого нужно было всё предусмотреть. Нужен безотказный план. Спустя тридцать с небольшим лет схожим образом будет готовиться к визиту грабителей малыш Кевин МакАлистер.