Будучи ответственным даже в мелочах, Котёночкин тщательно разместил трофейные немецкие боеприпасы в гипсовом бюсте с хитрым отеческим прищуром. В голову самого Ильича влезло мало, но вот в пьедестале прекрасно разместилось всё остальное. Затем были канистры с соляркой, которые председатель, собаку съевший в системах орошения и полива, приладил к трубкам, которые в свою очередь примостил поверх массивного карниза. Так что при открытии занавеса, он сразу начинал обильно вымачиваться в солярке.

И теперь Панасу Дмитричу оставалось просто произнести пламенную речь. Подойти, так сказать, с огоньком. Зажечь в сердцах станичников социалистический огонь.

Полянский без видимой брезгливости, хоть и с плохо скрываемым недоумением, пожал его грязную руку, приобнял и осторожно похлопал по плечу. Котёночкин машинально делал, что должно, принял награду, посмотрел в зал, где несколько сот внимательных лиц ждали от него слов. Одними словами тут не обойдётся, но с чего-то нужно было начать.

- Товарищи! – бодро начал Панас Дмитрич и тут же поправился, - друзья! Мы с вами не так давно трудимся вместе, но то дело, которое нам поручено партией, которое доверила Родина, мы не можем делать плохо. Как истинный музыкант не сможет сфальшивить, так и колхозник никогда не позволит себе работать спустя рукава. Каждый из вас, сидящих в этом зале достоин награды не меньше, а скорее даже больше, чем я. Каждая доярка, пропадающая на ферме с темна и до темна, каждый механизатор, который с закрытыми глазами переберёт двигатель любого комбайна. Все мы за это время стали семьёй.

Панас Дмитрич запнулся. Он много и часто выступал, перед большими залами и совсем маленькими собраниями. Не любил этого дела, он вообще был достаточно застенчивым человеком, но понимал всю важность, и потому никогда не манкировал этой обязанностью. Он умел вести людей за собой прежде всего делом, собственным подходом и примером, но сила голоса у него тоже имелась. И сейчас он явно осознал, что это самая трудная речь в его жизни. Семья…

- Да. Семьёй. – повторил он. – Каждый из вас мне дорог. На любого члена нашей сельскохозяйственной артели я могу положиться, и полагаюсь, как и вы полагаетесь на меня. За всё, что я успел сделать, будучи председателем, мне не стыдно. Я горжусь. И каждый из вас может гордиться свершённым, и потому эта почётная награда есть заслуга каждого. Но иногда так происходит, что родные уходят, и увы, навсегда. Это больно и тяжело – расставаться. Пустоту в душе очень тяжело заполнить, и даже время не лечит.

Станичники непонимающе переглядывались, не совсем смекая, куда клонит председатель. Горбуша за столом президиума неуклюже кашлянул, почти крякнул, случайно выплюнув мокроту на папку с бумагами. Выступать он не должен был, да и не готовился, но привычка иметь папку была в нём столь крепка, что отказать себе в этом маленьком удовольствии он не мог. Папка была, разумеется, пустой. Всё это не укрылось от периферийного взгляда Панаса Дмитрича, но ощущалось неважным и пустым.

- Поэтому, очень надеюсь, вы меня поймёте, - закончил он, и все окончательно перестали его понимать.

***

Андрюша успел побывать в каменоломнях и угольных шахтах, в сталелитейных цехах и на палубе настоящего линкора, но никогда ещё не доводилось ему присутствовать в горящих актовых залах станичных дворцов культуры.

Он стоял чуть поодаль от сцены, настолько, чтоб тарахтением Конваса не смущать выступающих, и не заглушать пламенных речей. Периодически прерывался, перезаправить плёнку или просто беря паузу в целях экономии, с учётом положения выступающих в иерархии партии и государства.

Но Панаса Дмитриевича Котёночкина он записывал целиком. Этот человек – какой надо человек! Однако, к концу речи председателя Андрюша стал недоумевать наравне с остальным залом, даже несмотря на то, что и так слышал далеко не каждое слово.

А теперь Панас Дмитрич и вовсе начал творить странное. Закончив, он быстро шагнул куда-то вглубь сцены, пропав из поля зрения, и тут же вспыхнула левая портьера, пламя быстро побежало снизу вверх. Тень председателя, на удивление проворная, метнулась к правой портьере, и та тоже взялась ярким факелом.

Кто-то закричал, люди ахнули в едином порыве, зал, как бродящая силосная масса, зашевелился, загудел. Андрюша, словно загипнотизированный, продолжал снимать. Вот второй председатель Маврин первым вышел из оцепенения и вскочил из-за стола президиума, вот московские и краснодарские шишки тоже заскрипели стульями по деревянной сцене. Вот совершенно ошарашенный Горбуша начал вертеть головой, соображая, это санкционированный поджог и всё идёт по плану торжественного собрания или уже нет?

Котёночкин вновь появился на сцене с большой канистрой, он спешил к гипсовому бюсту Ленина и даже успел брызнуть на вождя, как его перехватил Маврин.

- Ты чего творишь, Панас? – прохрипел он, но Андрюша этого, разумеется, не услышал.

Котёночкин был щуплым на первый взгляд, но жилистым и крепким, поэтому он не поддался, и Маврину пришлось сбить его с ног. Они покатились по сцене. Бесхозная канистра глухо шлепнулась на сцену, и секретарь отпихнул её ногой.

- Пожар! – басовито, но сохраняя спокойствие, выкрикнул Байбаков. – Где огнетушители?

Где огнетушители, Андрюша понятия не имел, но видел, что многие начали вскакивать со своих мест. Людей ещё не охватила паника, но было близко к этому. Мимо оператора, толкнув его плечом, рванул к сцене Подкова. На помощь Котёночкину или Маврину, Андрюша мог только гадать.

Люди с крайних рядов уже толпились возле дверей, но те оказались заперты. Главный инженер Шмуглый оказался довольно проворным, настолько, что первым ткнулся в двери, за что сейчас вынужден был расплачиваться. Задние напирали на передних, образовалась давка, в которой самым шустрым оказалось хуже всего. Портьера горела едко и дымно, запах гари начал заполнять помещение. Андрюша обернулся, увидев, как с противоположной стороны люди рванули к запасному выходу, но лишь затем, чтоб точно так же упереться в закрытую дверь. Какая-то женщина истошно закричала. К запасному выходу уверенно пробирался кузнец Панасюк.

Заискрил электрощиток, сцену озарил сноп искр, и свет погас. Правда, огня от портьер было достаточно, чтобы Андрюша со всей ясностью созерцал настоящий ужас в лицах паникующих погорельцев. Жуткое представление кошмарного театра теней началось. От дверей ещё кто-то закричал, теперь уже от боли – толпа наседала. Воцарился хаос.

***

Колобков услышал странный шум из зала, затем послышались крики, и далеко не восторженные. Следом, совсем близко, из коридора, откуда он только что вышел, раздался громкий хлопок, как будто на пол упал тяжеленный шкаф. Он бросился через холл обратно в коридор, лихорадочно соображая на ходу. В ушах гулко шумело, такое с ним случалось в моменты высшего напряжения. Он не улыбался, впервые за долгое время.

Входная дверь была забаррикадирована – кто-то завалил пианино. Колобков обматерил себя – не подвело чутьё, не там оно стояло. Очевидно, этот мутный долговязый тип постарался. Где он, кстати? Испарился, сволочь, сбежал. Но сейчас нужно было действовать быстро, и следак бросился к инструменту. С той стороны дверей раздались глухие, сильные удары, но массивное дубовое полотно не поддавалось. Колобков заметил швабры и кочергу, просунутые меж дверных ручек, однако их просто не вынуть, не сдвинув пианино. Он попробовал ухватить за край пальцами – нет, одному не оттащить! Тогда почти лёг, чтоб навалиться на инструмент плечом. В зале уже истошно орали. Он почувствовал запах гари. Пожар! Неужели спланировано? Неужели террор?

Подошвы скользили по полу. И без того круглое и широкое лицо Колобкова надулось и покраснело от натуги ещё сильнее, жилы на шее вздулись. Он кряхтел и пыхтел, рычал и готов был взвыть. Там, внутри, были люди, и их нужно было спасти.