Затылок вспыхнул огнем, и следак обмяк.

Не потеряй он сознание, видел бы, как над ним с окровавленным огнетушителем в руках – такая вот ирония и жизненный парадокс – возвышалась фигура Генки.

***

Иван Никаноров, мокрый до нитки, больной и побитый, поднимался по ступеням парадного входа дворца культуры. Он был ужасен, вращал глазами, крепко сжимал большой топор с широким лезвием на длинном топорище. Вся боль этого мира, скопившаяся в нём, стала неважой. Здесь могла быть Лида, с этой твари сталось бы заманить её сюда.

Она посеяла между ними ненависть и вражду, она забрала всех, кого он любил, но пришёл час платить по счетам. Он всё исправит. Это единственный путь.

Но ему было очень плохо. Настолько, что лечь прямо здесь, на ступенях, свернуться калачиком и уснуть, забыться, провалиться в темноту под бесконечными холодными струями, казалось вполне разумным и даже желанным. Однако неведомая сила гнала его вперёд, заставляя механически переставлять ноги.

Преодолев восемь ступеней крыльца, он справился с правой створкой входных дверей и оказался в холле, между гардеробом и буфетом. Это было грандиозно, вычурно, монументально и завораживающе тревожно. Интерьер попробовал давить на него, напоминая, что он неподобающе одет, очевидно неряшлив и совершенно неподходяще себя чувствует, как челябинский прозаик на вечере кубанских поэтов.

Гардеробщица Евдокия Алексевна гоняла чаи со специально выписанной из соседней станицы Новотитаровской буфетчицей, имени которой Иван не знал. Увидев его, обе замерли. Тщедушная гардеробщица спряталась в вещах, а буфетчица бочком двинулась к телефону. Пусть.

В зале было явно оживлённо, раздавались крики и гам, будто проводилось не торжественное собрание, а спортивно-массовые мероприятия или весёлые старты. Из всего многообразия «быстрее-выше-сильнее» Никаноров мог быть только сильнее, и в последнее время разве что духом. Но тревожное ощущение опасности и предвестие большой беды висело в воздухе и было, кажется, различимым даже для глаз.

Там творилось что-то ужасное, и Иван понимал, что.

- Вызывай пожарных! – повернулся он к буфетчице, дрожащими руками державшей телефонную трубку. Его сине-лиловое лицо сказало ей достаточно, чтоб не ослушаться. Иван ковылял ко входу в актовый зал, принял правее, в широкий светлый коридор с большими окнами по всей правой стене и фотоэтюдами из сельскохозяйственной жизни в рамах – по левой. На втором от входа в верхнем ряду он, Иван, вместе с Курбаном запечатлены ремонтирующими Сталинец. Слаженная команда, усердные и сосредоточенные, через пару недель набившие друг другу морду. Идиллия на фото никогда не повторится, Иван отметил это хладнокровно, с удивительным спокойствием и отрешённостью. Ничего этого больше не повтороится.

У загромождённого перевёрнутым пианино входа Генка прямо на его глазах обрушил огнетушитель на голову какого-то мужика. Тот затих.

Быстрее идти Иван не мог, и спасти несчастного – тоже. Подволакивая ногу и борясь с диким головокружением, он обозначил себя. Было слишком далеко, чтоб в таком темпе он мог подкрасться незаметным и нанести хотя бы один сокрушительный удар.

Генка услышал его на полпути. Обернулся, разгорячённый, с лихорадочным блеском в глазах. Больше не друг. Чудовище.

- Стой, где стоишь! – приказал ему Генка.

Иван бросился вперёд. Теперь он отчётливо слышал, как за баррикадированной дверью кричали люди. Среди них могла быть Лида. Ярость застила глаза. Нужно спешить. Этот сукин сын за всё ответит.

- Убью тебя, слышишь? – крикнул Генка. – Убью! Остановись!

- Я сам тебя убью! – процедил Иван.

Генка бросил в него огнетушителем. Всё равно для ближнего боя он был так себе орудием. Иван сделал единственно доступное – попытался отмахнуться топором, но от удара не удержал его. Теперь он безоружен. Они в равных условиях.

Размашистый удар Генки Иван прочитал легко, и наклонился в попытке уйти под руку. Но в его состоянии задумать и сделать – колоссальная разница. Разбитое тело не поспевало за реакцией мозга. Прямой, в который он вложил все силы, достиг солнечного сплетения Генки. Тот хрюкнул и согнулся, не такой уж он неуязвимый. Апперкот в челюсть, прекрасный по задумке, прошёл совсем рядом и рассёк увы только воздух. Ивану пришлось приложить усилие, чтоб удержать равновесие, однако Генка, наугад бросившись ему в ноги, завалил Ивана навзничь. Многострадальная голова взорвалась болью, встретившись с паркетом.

Никаноров оказался на полу лицом к лицу с другой жертвой Генки. Это был местный следак Колобков, который совсем недавно допрашивал Ивана по делу профессора Вайцеховского. Если ему и требовалось какое-то подтверждение того, что Генка сошёл с ума, и эта драка идёт насмерть, то лицо Колобкова было именно таким подтверждением. Кровь обильно заливала висок и ниже по скуле подбородок и шею, глаза закатились и трудно было сказать, жив ли Колобков.

Одной рукой он мог только отбиваться. Вторая болталась плетью, очагом нескончаемой боли. Генка, подминая его под себя, шарил руками, пытаясь выдавить глаза. На таком опухшем лице найти их было непростой задачей. Иван хладнокровно сжал челюсти на двух длинных пальцах грязной кисти. Генка взвыл. Видит бог, он не испытывает ненависти, но откусит эти чёртовы пальцы, если потребуется. Генка дёрнул рукой в надежде освободиться, но не тут-то было. Ему придётся выбить Ивану все зубы, которые тот сжимал всё сильнее. Солёная кровь наполнила рот, металлический привкус сырого мяса и твёрдая кость фаланги, отделявшие его верхние резцы от нижних. В боях насмерть нет никаких правил. Генка размахнулся второй рукой и ударил Ивана по лицу, но замах получился совсем никудышным и кулак ударил в лоб. Могло быть намного хуже.

За дверями кричали люди, и это были крики ужаса. Иван наносил какие-то уж совсем слабые удары Генке по рёбрам, понимая их бесполезность. Силы таяли с каждой секундой, дышал шумно, кроме своего дыхания не слыша практически ничего. Обидно и глупо умереть вот так, от руки того, кого ты считал другом, но смерть – ничто, гораздо горше не достичь цели, остановиться в крохотном шаге от.

Генка с размаху, как фанатичный богомолец, сложился и ударил его головой в лицо. Его пальцам тоже досталось, но ущерб Ивану был нанесён несравнимо больший. И без того опухшее лицо обожгло огнём, сломанная кость явно сместилась внутрь, и он просто равнодушно отметил, что до сих пор не отключился.

Сейчас бы не помешал топор, который валяется в нескольких шагах. Любое оружие было бы спасением… Мыль появилась внезапно. Колобков – следак, в текущих обстоятельствах он наверняка таскает с собой табельное. Здоровой рукой Иван попытался обшарить подкладу и внутренности пиджака лежащего рядом стража правопорядка, и рука быстро наткнулась на кобуру.

Не разжимая зубов, он попытался ударить Генку коленом в спину, не рассчитывая нанести большого вреда, но надеясь выиграть драгоценные секунды. Кажется, тот разозлился по-настоящему и даже смирился с возможной потерей пальцев, потому что принялся давить рукой на челюсть Ивана, а силой природа его явно не обидела. Нижняя челюсть хрустнула, оставалось только терпеть, сколько хватит сил. Оставалось ли хоть что-то не сломанным в его теле, Иван не знал.

- А ведь я говорил, - хрипел Генка, - я просил тебя…

Отвечать ему Иван уже не мог. Если переживёт этот день, заговорит он очень нескоро. Рука нащупала ПМ в предусмотрительно расстёгнутой кобуре – значит, Колобков что-то подозревал и был готов дать отпор. Почти…

Ещё бы с предохранителя снял, но это была уже непозволительная роскошь и сказочное везение, а в сказки Иван, как добропорядочный советский гражданин, перестал верить в младшем школьном возрасте, а верил только словам Вождя, пока тот не скончался. Иван попробовал помотать головой, превозмогая боль. Вместо лица врага было только мутное пятно, он давно защищался наощупь. В этот бесконечно длинный день он, кажется, только и делал, что превозмогал. Попытался ещё раз коленом ударить Генку по спине, но из этого опять ничего не вышло. Зато у него появилась возможность снять пистолет с предохранителя. Липкий от крови большой палец скользил по флажку. Он пытался снова и снова, пока наконец ему это не удалось.