- Тебе нужно будет сделать кое-что для меня. Для нас…

Марьяна чувствовала себя на все сто. Разумеется, лет, из которых добрый десяток она не пила и не ела. Сон и явь сплелись достаточно крепко, чтоб она не сразу поняла, что уже бодрствует. Она лежала лицом вниз, вдыхая десятилетия пыли из половиц, робот-пылесос, оставшийся без док-станции. В горле пересохло, в носу пересохло, в глазах, кажется, тоже не осталось влаги даже на каплю слёз для Светки, чья голова всё так же пялилась на неё в полуметре и одновременно из другого мира.

- Пить… - попросила Марьяна. Она понятия не имела, есть ли старик в комнате или давно ушёл, сил не было подняться, повернуть голову, даже думать было мучительно тяжело. Кажется, ей не стоило приходить в себя. Смерть казалась вполне подходящим выходом, в какой-то мере даже желанным.

Она была крепко связана, руки и ноги затекли, кровь застоялась, и Марьяна ощущала тяжесть каждой вены и артерии, как предельное натяжение струн, лопни любая из которых, и придёт долгожданное избавление.

- Что, подруга, плохо?

Марьяна не была уверена, что эти слова кем-то были произнесены. Кем-то, кроме голоса в её голове. Она знала, что на определённом этапе обезвоживания начинаются галлюцинации, но на себе раньше такое испытывать не доводилось. Голос был очень реальным, женским, вряд ли старикашка мог так играть тембрами. Марьяна попыталась сосредоточиться на Светке. Да нет, глупости, голова, отделённая от туловища вряд ли способна разговаривать.

Тридцать лет назад Марьяна вряд ли согласилась бы с собой теперешней – как-то соседские мальчишки отобрали её куклу Маняшу и оторвали ей голову, а туловище выбросили. Тогда она носилась с кучерявой головой, разговаривала с ней, жалела, пока спустя несколько недель мама не купила новую куклу, голубоглазую Мальвину, а голову выбросила. К новой Марьяна, кстати, даже не притронулась.

И вот теперь круг замкнулся. Она разговаривает с отрезанной головой почтальонки, а если точнее – наоборот, голова разговаривает с ней, ибо отвечать Марьяна не собиралась.

- Но ты потерпи, - продолжил голос, - всё не вечно. Боль и страдания, они не навсегда. Скоро всё закончится, боль уйдет, и тебе станет хорошо. Очень-очень хорошо. Хочешь воды?

Марьяна очень хотела воды. Ничего в жизни она не хотела сейчас так, как хотя бы глоток живительной влаги.

- Да, - с трудом выплюнула из себя она и закашлялась, раздирая сухое горло.

- Стоп, стоп, подруга, побереги себя, - продолжил голос. – У тебя такое молодое, здоровое тело, такое красивое, хоть и уставшее, лицо. Нежные руки, хоть одна немного и сломана. Негоже растрачивать это всё зазря.

Марьяна попыталась сфокусировать взгляд хоть на чём-нибудь, кроме Светкиной головы, губы которой были неподвижными, а значит, это либо самое ужасное чревовещание, что ей доводилось видеть, либо она уже достаточно сошла с ума, чтоб разговаривать сама с собой. Перед глазами стояла пелена. Была ли это мутная плёнка на глазах или стена пыли, танцующей в тусклом свете, пробивающемся через грязные окна, Марьяна уверенности не имела.

- Пить… - упрямо повторила она.

- Я уже сказала, сейчас старый принесёт тебе пить! – в голосе послышались нотки раздражения.

Марьяна огромным червяком ворочалась в пыли, тратя остатки сил на то, чтоб принять хоть мало-мальски удобное положение. Наконец, она завалилась на спину, кое-как умостив руки под собой. Так просматривалась вся комната, и увиденное заставило её вздрогнуть.

У дальней стены стоял человек. Скорее всего, это была некрасивая женщина, но Марьяна не была в этом уверена. Силуэт имел вполне чёткие очертания, но при этом через него проглядывалась стена с облупившейся штукатуркой. Всё видимое Марьяной дрожало, и стена, и женщина, как изображение в старом кинескопном телевизоре или горячий воздух над дорогой в жару. «Турбулентная конвекция», всплыло отчего-то в её памяти.

- А ты ничего, ещё не старая, - женщина (а это определённо была женщина) подошла ближе на своих кривых полупрозрачных ногах и с интересом рассматривала лежащую Марьяну. – Сколько тебе? Не больше тридцати, да?

Вообще, когда сознание подвергается слишком большим испытаниям, оно либо ломается, не в силах выдержать свалившееся, либо становится очень гибким, принимая любую трансформацию реальности. Марьяна решила, что это призрак, почему бы и нет?

- Не твое дело, - сказала она. Вышло неразборчиво, но это для живых важна дикция, а всякая нечисть наверняка понимает и так.

- Ладно, не злись, я тоже до тридцати не дотянула, - произнесла призрачная гостья. Хотя Марьяна вполне представила себе, что гостья здесь как раз она, а эта вполне может быть давно умершей хозяйкой. Черты лица призрачихи (ей вообще показалось весьма подходящим определение «призрачиха») были больше азиатскими, чем какими-либо другими. Большие, ярко очерченные скулы, раскосые глаза, узкая полоска губ, грубые, жесткие волосы.

Вообще Марьяна подумала вдруг, что она, наверное, уже умерла. Тогда всё сходилось – она видит и слышит призрачиху, потому что сама стала призрачихой. На короткий миг ей стало жаль потерянной жизни, такой короткой и недостаточно счастливой, но, с другой стороны, если после жизни она способна жалеть, значит не всё потеряно. Оставалось неясным только, отчего она не стала свободной, а всё так же лежит связанной на полу? Может быть алгоритм отделения души требует времени? И почему ей всё ещё так хреново, если должно прийти облегчение?

- Нам с тобой предстоит долгий путь, - склонилась над ней призрачиха, - и лучше, если мы будем подругами, ясно тебе?

Скуластое лицо азиатки было очень близко, она слишком неестественно нагнулась к Марьяне, поправ законы физики, отчего стало страшновато даже ей, бояться, казалось бы, переставшей. Вообще, всё это принуждение к дружбе звучало далёким приветом из детства, когда любимая доча местного криминального авторитета и самая сильная девочка в классе, хотела дружить с Марьяной, но иных методов кроме силового, не знала. Задумалась, не слишком ли часто вспоминает детство? Решила что нормально, если уж пришла пора умирать.

- В общем, слушай меня внимательно, - перешла к сути призрачиха. – Так вышло, что я скоро вселюсь в твоё тело, нравится тебе это или нет. Эта, вторая, - призрачиха кивнула на голову Светки, - покрепче была, но теперь-то уже точно нет.

Она хрюкнула, очевидно рассмеявшись собственной шутке, и продолжила:

- Твой муж сейчас находится в прошлом, в том времени, где я временно обитаю. Мы меняемся с ним местами, это процесс небыстрый, но уже завтра закончится. Я стану тобой, ты станешь ничем, твой муж умрёт в том времени. Такое вот колесо Сансары. Возможно, тебе это всё не по душе, но мне плевать, а решаю я.

Марьяна вздрогнула. Точно, именно эту уродину она видела висящей на дереве, когда они подъезжали сюда (несколько дней? год? целую жизнь?) назад. Именно эти глаза пялились на неё, пока не встретились с лобовым стеклом, именно она была подвешена за единственную ногу на дереве! Это была призрачиха, но в то же время это была она, Марьяна!

Девушка зажмурилась, надеясь, что когда откроет глаза, навязчивая азиатка исчезнет, но та наоборот будто стала даже явнее.

- Не уходи никуда, - снова пошутила она, каркнув над собственной шуткой, - сейчас старый принесЁт воды и что-нибудь съесть. Тебе, то есть мне, завтра нужны будут силы. Так что не переживай, умереть он тебе не даст. Ну и проживи свой последний день как-нибудь нескучно. Займись чем-нибудь.

Лицо призрачихи стало вдруг каким-то озабоченным, какое бывает, когда внезапно вспоминаешь, что забыл закрыть дверь или выключить утюг. Её глаза закатились, пытаясь рассмотреть что-то внутри призрачного черепа, призрачиха начала истончаться, и в течение нескольких кратких секунд исчезла совсем. В комнате сразу стало теплее. Скрипнула дверь, означая, что вернулся проклятый старик. С водой или без, она вряд ли когда-нибудь будет относиться к нему без ужаса и отвращения. «Последний день» - пульсировало в голове, брошенное обыденно, но неотвратимое и по-настоящему страшное.