Она чувствовала, как эта бестелесная сука… смеётся? Майя выкрутила ей боль на максимум. Она сама чувствовала нестерпимые страдания Марьяны и поражалась, сколько та может вынести. Схватила обломок ствола и словно копьём в поверженного противника, тыкала в землю. Может, он не докопал, может, они под слоем земли?

Наткнулась. Кости были в самом углу, старик не рассчитал, ошибся в несколько метров. Он делал это грубо, торопился, поэтому таз и ноги были сильно повреждены лопатой. Старый, мёртвый урод! Но это всё неважно, плевать. Майя, как веником, орудовала еловой лапой, расчищая остальное. Ребра, ключицы, позвоночник, неумолимо приближающий её к шее. А это ещё что?

Она отпрянула. Этих костей не должно было быть, однако же они были.

Ровно на месте её шеи находилась кисть, сжимавшая монету. Тяжесть осознания навалилась на неё, Майя просто не могла поверить глазам. Нет. Только не так. Не сейчас!

Всё было напрасным, весь этот долгий путь. Все смерти, бывшие и будущие, все усилия, вся её ярость и злость привели в эту проклятую яму. В тупик. Они победили.

Майя бессильно опустилась на землю, прижавшись спиной к холодной стене. Она камень, и она сталь. Никто и никогда не будет повелевать ей. Ни перед кем она не встанет на колени. И если ей суждено умереть, это будет её решением, её волей.

Воздух уплотнялся с каждой секундой, становясь буквально гелеобразным, такой уже невозможно было вдыхать. Пропорции окружающей реальности исказились, цветовая палитра – тоже, всё смешалось в единый водоворот, закручиваясь смерчем.

Пора.

Майя вытянула вперёд руку и соединила монеты. Увидела вспышку, вихрь, а потом рука, теряя целостность, начала по частям тонуть в воронке света. Локоть, плечо, и вот она почувствовала, как смерч взялся за её лицо.

Майя превращалась в ничто. Расщеплённая на молекулы, выстроившиеся в бесконечную цепь, за другой конец которой тянул кто-то могущественный, она провалилась сквозь время в обратную сторону.

Кости к костям. Дух к духу. Он отрезал себе руку и воткнул обрубок ей в шею. Её плоть – его плоть. Он оказался не просто достойным соперником, он оказался сильнее. Несгибаемая, несломленная, она, тем не менее проиграла. Как молния бьёт в одинокое дерево, Майя шарахнула в его умирающее тело, забрала жизнь, её выдернуло, вытряхнуло, завертело, понесло дальше, глубже, сквозь дни, годы и века, в каждом из которых оставалась мельчайшая её часть.

Растянутая в бесконечность, она перестала существовать.

***

Огромный столп воды вырвался из раскопа. Вся влага, что была в нём, вдруг разом рванула во все стороны, распылилась настолько мелкими частицами, что стала туманом.

Миг, и всё исчезло.

Спирин не сразу сообразил, что случилось. Посмотрел на Настю, потом в другую сторону, туда, где только что сидел Витяй.

Примятая бурая трава, кровавые инструменты, паяльная лампа и воткнутая в землю лопата, как меч павшего рыцаря.

Раскоп был сухим, как образцовый отчёт Спирина о преступлении. Настя молча смотрела на следователя. Рядом, в траве, лежал потерявший сознание Апостолов.

Её била мелкая дрожь. Сам Спирин тоже был выхолощен. Получилось. Он просто знал, и это знание не требовало подтверждений, фактов или доказательств. Этот мир вернулся в норму.

- Он ушёл? – спросила Настя.

Они оба знали ответ, чувствовали. Спирин вытянул ногу и придвинулся к Насте, осторожно обнял её, просто по-дружески, как один человек другого человека. Два одиночества, прошедшие вместе через. Так хорошо было просто сидеть, не стремясь куда-то, считая секунды, взрывая мозг очередными загадками, превозмогая боль. Настя не отстранилась. Она очень устала, и крепкое плечо было сейчас очень кстати.

- Очень надеюсь, - наконец отозвался Спирин. – Он заслужил это. Мы все заслужили.

***

Иван был ещё жив, когда пожарные закончили проливать внутренности дворца культуры. Путаное сознание то покидало, то возвращалось к нему. Медики не давали прогнозов, он всё ещё лежал на траве в организованном экстренно полевом лазарете.

Надежда ещё жила в сердце Лиды, то совсем робкая, почти невесомая, то разгоравшаяся до яркого пламени, когда ему становилось лучше.

Она в ужасе вскрикнула, когда сняла с его левой руки брезентовую рукавицу, под которой ничего не оказалось. Перевязанная ремнём культя, которую Иван наспех прижёг паяльной лампой там, на раскопе.

Он не мог поступить иначе.

Вся жизнь – обыкновенный сосуд, из которого можно вытягивать по капле энергию, наверное, и сто лет. А можно выплеснуть в один миг. Кто-то скажет – неправильно распределил жизненные силы, как марафонец на дистанции. Но что, если ты – спринтер?

Иван Никаноров улыбался. Лида не знала, где он вообще черпал силы на эту улыбку, которая озаряла сине-лиловое месиво его лица. Она сделает всё, чтоб он жил. Она крепко сжимала его здоровую правую руку.

- Я. Всегда. Буду. Тебя. Любить.

Для каждого из этих слов ему приходилось копить силы.

Он не герой, он просто всегда поступал, как должен.

Кто бывал на юге в разгар лета, знает, какими знойными бывают вечера, и какими душными – ночи. Когда красное солнце валится за горизонт, даря обманчивую надежду на прохладу. Когда цикады и сверчки затевают перекличку, а сумерки падают стремительно, и день без боя отдаётся на милость ночи.

По дороге вдоль поля ехал красный автомобиль. Ничего примечательного, обычный кроссовер, весь в пыли, от бампера до бампера, да и московскими номерами здесь давно уже никого не удивишь.

Удивительным было другое – только что никакого автомобиля не было. Случайный прохожий не поверил бы своим глазам, заметь такое, но случайных прохожих на загородной дороге редко встретишь в такой час.

За рулём сидел Витяй, устало клевавший носом и держащийся из последних сил. Рядом, на переднем пассажирском, откинулась в полудрёме Марьяна, закинув ноги на переднюю панель. Муж и жена, направляющиеся по своим делам. Двое уставших на жизненном пути вынужденных спутников.

Машина остановилась внезапно, и в пол.

Они уставились друг на друга широко распахнутыми глазами, как влюблённые после невероятно долгой разлуки. Ликование, потрясение, недоверие, страх, стыд, узнавание и наконец истинное счастье.

Абсолютно невозможно.

Но они сидели в одной машине и смотрели друг на друга. Её взгляд спрашивал – это правда ты? И он так же молча отвечал – я. Они не шевелились, боясь разрушить этот краткий миг счастья, настолько хрупкий, как видение, мираж, что растает, лишь протянешь руку.

Им так много нужно рассказать друг другу, но никакие слова не смогут передать всего. Витяй осторожно коснулся щеки Марьяны, нежно, как никогда прежде. Она накрыла его ладонь своей, и её глаза блестели ярче тысячи солнц.

У них получилось.

Может ли любовь преодолеть все обстоятельства, победить древние проклятия и саму смерть? Вряд ли есть готовый и категоричный ответ, но иногда узнать можно, только попробовав.

Посреди дороги от станицы Пластуновской к хутору Украинскому стояла машина. В ней целовались двое, на долю которых за последнюю неделю выпало столько испытаний, сколько вряд ли под силу вынести человеку. И потому весь мир за пределами салона их автомобиля перестал существовать. Им нужно было насладиться друг другом, наполнить друг друга. Эмоциями, чувствами, теплом, всем тем, чего они лишились, казалось бы, навсегда.

- Поехали? – спросил Витяй, когда самый долгий за всю их семейную жизнь поцелуй закончился.

Марьяна только кивнула в ответ. Ей было всё равно куда и зачем ехать, главное с ним. Витяй переключил рычаг коробки передач обратно в «драйв» и нажал педаль газа.

Что-то изменилось.

Он помнил всё, что с ним случилось в последнюю неделю, но какие-то подробности будто бы стёрлись. Картинка происходящего словно подернулась невидимой полупрозрачной вуалью.