Берков на миг представил даже, как вот этими самыми руками поймает незадачливого вора, сдаст его в милицию, а завтра сначала устроит нагоняй всем причастным к происшествию должностным лицам, и в первую очередь этому зазнавшемуся Панаске, и только потом уже будет торжественно рассказывать, как посреди ночи самоотверженно стоял на страже правопорядка и спокойствия граждан. Да и заметка в газете не помешает. Высокие гости из Министерства тоже наверняка оценят. Нет, решено, никакой милиции здесь пока делать нечего!

Берков медленно поднялся по лестнице. В середине коридора он увидел открытое окно и корячившегося около него человека. Всё встало на свои места. Это натуральный вор, причём действует он не один, а вместе с сообщником, передаёт награбленное через окно, в обход сторожа. Изворотливые сволочи!

Берков осторожно подходил ближе. Раньше времени спугнуть вора, значит, дать ему возможность предпринять меры, подготовиться к обороне или пуститься в бегство.

Незнакомец был явно увлечён занятием, поэтому не заметил даже, что Берков подошёл почти вплотную.

- А ну, стоять! – громко произнес Дмитрий Анатольевич, надеясь застать вора врасплох, и ему это удалось. Негодяй от неожиданности разжал руки, и его груз там, за окном, громко рухнул вниз. Вор на мгновение замер, будто ожидая каких-то последствий, но там ничего не случилось, а значит, основные события будут разворачиваться здесь.

Теперь Берков мог видеть лицо вора, и это лицо настоящим образом повергло его в смятение. Это был Котёночкин.

- Товарищ Котёнкин?! – зло спросил Берков. – Как это понимать?!

Секретарь райкома уничижительно смотрел на председателя колхоза, как хозяин смотрит на котёнка, пойманного за ссаньём в тапки, но с удивлением обнаружил, что Панас Дмитрич не выглядит виноватым, ни замешательства, ни стыда, ни хотя бы тревоги в его взгляде не было.

- Как хотите, так и понимайте, - пожал плечами он.

- Я понимаю это. Как расхищение. Социалистической собственности, - сделал шаг вперед Берков. – И вы. Котёнкин. За это. Ответите!

- Не перед тобой, - так же просто сказал Котёночкин. И эта простота была до крайней степени возмутительной и вызывающей. Не столько сами слова, сколько способ подачи, вывели Беркова из себя.

- Я. Тебя. Посажу! – побагровел он.

- Куда? – спросил председатель издевательски хладнокровно.

- Куда следует! – Берков отодвинул Котёночкина от окна, чтоб убедиться в своей теории. Панас Дмитрич не препятствовал, словно бы и не делал ничего предосудительного, такого, на чём его можно было бы поймать, и за что в дальнейшем предъявить.

Берков высунулся в окно и увидел на том конце веревки что-то большое, напоминающее по форме ящик, обёрнутый в брезент. Хорошо подготовились, сволочи. Подельника видно не было, но за эту минуту он вполне мог скрыться. Или, наоборот, устремиться на помощь! По спине Беркова впервые пробежал холодок. А ведь Котёночкину ничего не мешает прямо сейчас просто подтолкнуть его вниз. Берков резко развернулся, собираясь отойти от окна, обезопасить себя от случайных или умышленных действий собеседника.

Но каково же было его удивление, когда вместо Панаса он увидел бледное девичье лицо. Это была абсолютно голая женщина, от неё веяло холодом, как от какой-нибудь русалки. Глаза смотрели неприветливо и зло, и сейчас именно Берков был тем самым пойманным за совершением противоправного преступным элементом перед взором Фемиды. По крайней мере так он себя чувствовал. Ему стало страшно. Не какой-то понятный, объясняемый страх, вызванный логичными причинами, а другой, иррациональный, животный, парализующий волю и тело, вселился в него. Женское лицо будто бы начало увеличиваться в размерах, глазные яблоки пухли, рот медленно полз к ушам, омерзительный язык показался меж синих губ и, как кобра, гипнотизировал первого секретаря райкома. Все его члены превратились в лёд, он попытался было отпрянуть, но за спиной был только подоконник, в который Берков вцепился руками, чуть подавшись назад.

- Бу! – сказала тварь, и Дмитрий Анатольевич Берков завалился, потеряв опору. Земля перевернулась, струи воды приняли его в свои объятия, заботливо, по-матерински. Полёт был недолгим.

***

Панас Дмитрич склонился над телом Беркова. Ему пришлось в очередной раз выйти на улицу, но тут уж ничего не поделать. Председатель райкома упал поистине неудачно, приземлившись головой точно на угол ящика. Мягкие височные кости не выдержали, и теперь в голове Беркова, совсем недавно полной мыслей, надежд, тревог, был только аккуратный треугольный пролом. Пустые глаза смотрели куда-то вверх, капли дождя били по глазным яблокам, треугольная вмятина быстро наполнилась кровавой водой. Он совершенно точно был мёртв.

Во взгляде Панаса Дмитрича сложно было считать сожаление или грусть, или хотя бы взволнованность. Он делово осмотрел Беркова, пытаясь понять, помешает ли тот ему поднять ящик наверх.

Беркова хватятся, причём, очевидно, завтра же. Но одно дело, если здесь найдут тело – это смерть высокого чиновника со всеми вытекающими, и совсем другое, если он просто исчезнет. Котеночкину нужен был только завтрашний день. Тамара обещала, что завтра всё закончится, и он верил.

Панас Дмитрич ухватил Беркова за ноги и потащил к реке. Сапоги проваливались в грязь, при очередном шаге он чуть не остался вовсе без обуви, но дело продвигалось. И тело тоже. Река подошла так близко, что председателю не понадобилось и пяти минут, чтоб добраться до неё вместе с мёртвым попутчиком. Он зашёл в воду уже по колено, затем совершил последний рывок на себя, сам повалился в воду, но Берков, наконец, поплыл.

Панас Дмитрич попробовал подняться, и это давалось ему с огромным трудом. Сапоги остались в воде, их всосала почва, теперь ставшая дном. Обычный человек испытывал бы в этой ситуации страх за свою жизнь, но Панас Дмитрич жизнью больше не дорожил. Он механически барахтался, понимая только, что если утонет сейчас, то не завершит дело. Грязная вода наполняла горло, он хлебал её, плевался, харкал и снова захлёбывался, вся его одежда добавляла телу с десяток килограммов веса и тянула на дно, но с человеческой волей мало что может сравниться.

Так, в носках с налипшей грязью, превратившей его ноги в бесформенные культи, он пошёл обратно к оплоту культуры станичного быта колхозников. Вновь проверил надёжность узлов верёвки. В ящике были фашистские артиллерийские боеприпасы, найденные весной при вспашке полей, полученных при укрупнении колхоза. Чудом тогда один из Курбанов не отправился к праотцам, настоящим чудом. Боеприпасы еще тогда полагалось сдать военным, и Котёночкин ровно так и собирался поступить, но ряд обстоятельств привёл к тому, что они оказались здесь. Судьба.

Котёночкин перевёл дух, и отправился внутрь. Ему нужно закончить дело. Ночь будет длинная и бессонная, но он достаточно вынес в жизни, чтоб пасовать перед трудностями в решающий момент.

Завтра всё закончится.

Спирин поёрзал ногой по подушке, находя желанный баланс. Андрюша на всякий случай молчал, пребывая в той степени загадочности и задумчивой отстранённости, из которой очень быстро можно вернуться в светскость и социальность. Краем глаза он поглядывал на следователя, готовый поддерживать правосудие в меру скромных сил.

Иван тоже смотрел на следователя, но двумя глазами и пристально, причём не на всего Спирина целиком, а прежде всего на его ногу на собственной подушке. Тот оценил посыл, но ногу не убрал, а Никаноров настаивать пока не решался. Дождь за окном продолжался, неистовый и беспросветный.

- У вас внуки есть? – неожиданно спросил Спирин, застав Никанорова врасплох.

- У меня даже детей нет, - твёрдо ответил Иван, как объясняют неразумному ребенку прописную истину.

- Я так и думал, - сказал Спирин куда-то в потолок.

Опять помолчали. Первым заговорил Никаноров.