- Крепко же вас приложили.

- Бывало и крепче, - отмахнулся Спирин здоровой рукой, - но не вовремя, это точно. Некстати.

- Меня, помню, тоже на заводе мужики отмудохали, - включился в разговор Андрюша, посчитав, что сейчас самое подходящее время. – Мы там кино снимали, про криминальных элементов. С руководством договорились, а тут слесаря со смены возвращались, проявили бдительность и гражданскую позицию. Больше, конечно, актёру досталось – Жидков Сеня, вы должны были слышать, у него много эпизодических ролей – но и мне тоже, когда я за него заступился. Хотел пояснить за искусство, а мне сапогом в рыло. Извинились потом, но осадочек остался.

- Это называется – профилактика мордобоем, - авторитетно сообщил Спирин. – Такое случается. И всё же, - он вновь обратился к Никанорову, - если я вам скажу… Если скажу, что разговаривал с вашим внуком, вы сильно удивитесь?

- Чему я по-настоящему удивляюсь, - хмыкнул Иван, - так только тому, что доктор разрешил выпустить вас из больницы.

- Ясно, - задумчиво произнес Спирин, прикрыв глаза, и добавил, - ясно.

Затем вдруг он посмотрел куда-то в сторону, и вспыльчиво гаркнул:

- Да угомонись ты!

Иван посмотрел на оператора, который только пожал плечами. Андрюша сидел справа от следователя, а обращался тот к кому-то слева. Единственным предположением Ивана, вызывающим к мысленной дискуссии, было зеркало на двери платяного шкафа: следователь-нарцисс или следователь-шизофреник? В любом случае дело закрыто, убийца-садовник в ходе следствия вышел на самого себя.

- Давайте, я чаю сделаю? – предложил он гостям.

Андрюша с радостью согласился, а Спирин, казалось, даже не слышал его.

- Ваша невеста Лидия беременна, знали вы об этом или нет. В феврале она родит ребенка, девочку, Веру. Верочка родится крепенькой и здоровой, вырастет и у неё родится сын Виктор. Однако же сама Лида весной покончит жизнь самоубийством – утопится в пруду, не пережив ваших измен…

- Я ей не изменял! – перебил его Иван.

- У неё другое мнение, и, видимо, вам не удастся её переубедить.

- Но это же все – какая-то чушь! Бред! – не мог принять услышанное Иван. – Вы сами верите в то, что говорите? Вам нужно в больницу, под наблюдение врачей, выспаться. Я вас отвезу! – решительно добавил он, и тут же растерянно осёкся – на подходящий транспорт – ЗиС Генки – сегодня, да и завтра, рассчитывать не стоит, а на своём мотоцикле он вряд ли кого-то куда-то отвезёт. Уже спокойнее Никаноров добавил:

- Ну какая Верочка, какой Виктор?

- Такой Виктор, который ваш внук, и который стоит здесь, между мной и вами, - невозмутимо ответил Спирин, уверенно показав рукой в пустоту.

- Лида беременна, - осознал с опозданием Иван и сделал несколько шагов по комнате, продолжая бормотать, - почему же она ничего не сказала? А я тоже хорош. Дурачина. Мог бы догадаться. Лида беременна…

Оператору Андрюше было неуютно. Он не видел никакого Виктора из будущего, ему была понятна и близка реакция механизатора, но непререкаемый авторитет следователя тоже не мог испариться за одно это утро, и на шизофреника Спирин никак не походил. Так что сейчас в голове Андрюши шла отчаянная борьба за то, чью сторону принять – помочь Никанорову доставить больного следователя обратно в медицинское учреждение, где тому самое место, или продолжать следовать курсом Спирина по нейтрализации этой женщины. По крайней мере в её реальность и опасность для окружающих он верил безоговорочно. Андрюша машинально потрогал пульсирующий шов на лбу.

- Мне кажется, вам стоит ему верить, - робко сказал он Ивану.

Никаноров вроде бы даже не услышал оператора, он словно загнанный в клетку раненый лев стремительно, насколько позволяла нога, ходил из угла в угол.

- Мне нужно с ней поговорить. Нужно. Сейчас! Я должен её спасти.

- Вам нужно сейчас поговорить с нами, - спокойно, насколько это было возможным, произнёс Спирин. – Ибо дело принимает такой оборот, что спасать придется не только её, меня или вас.

***

Электричество к хутору подвели тяп-ляп, это было известно каждому. Вообще, это называлось временной схемой, но суть была та же. Теперь этим знанием обладали и следователь Спирин с оператором Корвлалёликом, сидевшие за столом при свечах, зловеще оттеняющих весьма потрёпанные жизненными обстоятельствами лица. Они словно заговорщики, замышляющие свое тёмное дело под покровом ночи, о чём-то переговаривались, спорили, не забывая уминать за обе щёки приготовленный Иваном нехитрый, но очень сытный ужин. Когда-нибудь в светлом социалистическом (а может и коммунистическом, чем чёрт не шутит) будущем в этом доме появится газ и плита, а пока картошка со свининой были по старинке потушены в горшке в печи. Хлеб был вчерашний, но картины не портил, а, скорее, дополнял. Каждую горбушку Андрюша тщательно обмакивал в густом вареве и непроизвольно мычал при пережёвывании, чем раздражал остальных собравшихся.

-М-м-м, вкуснотища, - с набитыми щеками в очередной раз произнес оператор.

За столом сидели вчетвером, хотя непосвящённому гостю, войди он в хату, могло показаться, что собеседников только трое, однако ближний к двери стул не пустовал. Витяй, сидящий на нём, закинув ногу на ногу, поддерживал разговор в меру скромных сил. С одной стороны, он ужасно раздражался каждый раз, когда хотел что-то быстро сказать, поправить собеседника или вставить уточнение, чувствовал себя неполноценным, каким, собственно, и являлся. Но с другой – сам факт того, что хоть для кого-то он не пустое место, даже если этот кто-то сейчас всего лишь переломанный сбежавший пациент местной больницы, но вместе с тем это умудрённый жизненным опытом следователь прокуратуры, подбадривал гостя из будущего, нашёптывал ему, что ещё поборемся, да.

Несмотря на то, что за окнами бушевала непогода, и температура воздуха за эти несколько дней непрекращающегося ливня сильно упала, в доме было тепло. Иван растопил печь, в которой затем приготовил ужин, выдал гостям одежду из собственного гардероба взамен разложенной сушиться на печи, расставил последние свечи в подаренном Лидиной тёткой канделябре, дополнительно зажёг керосинку, и теперь действо вполне напоминало уютный семейный ужин. Да, для постороннего семья могла показаться странной – три с половиной взрослых мужика, но посторонних здесь не было. Андрюша, ещё несколько минут назад уминавший калорийный ужин так, что треск за его ушами был громче шума ливня по крыше и отливам, сейчас практически дремал, откинувшись на спинку стула, и выражением лица напоминал безмятежного младенца, что в совокупности с уродливым свежим швом на лбу, ссадинами на щеке под немного припухшим глазом и танцующими светотенями от пылающих свеч, создавало картину сюрреалистичную и пугающую, как пластилиновый мультфильм ужасов для младшего школьного возраста.

- Итак, давайте подытожим, - сказал Иван, обращаясь к Спирину. Во-первых, потому что его он хотя бы видел, а во-вторых, следователь казался самым подходящим собеседником, хоть и с некоторыми оговорками по части здравомыслия. – Вы утверждаете, что там, на раскопках, после того, как мы с Анастасией ушли, она вернулась и приказала Шпале убить профессора? А он её послушал и зарубил того древним мечом. И всё это вам рассказал мой никому, кроме вас, не видимый внук. Я ничего не путаю? И, - Иван натянуто улыбнулся, - вам не кажется это… несколько странным?

- Кажется, - согласился Спирин. - Мне вообще, очень многое здесь кажется странным. И чем дальше, тем страннее. Но я привык добираться до сути, потому верю в логическое объяснение происходящего. Нам просто не хватает знаний. Например, Осадчая со Шпалой могли быть сообщниками.

- Но если они сообщники, зачем ему было напиваться и лезть под комбайн? – воскликнул Никаноров. – Вы не считаете это неразумным?

- Если раньше он никого не убивал, то мог испугаться, ужаснуться, осознав, что натворил, и таким образом попытаться заглушить совесть. Кроме того, если у этой двоицы был ещё один сообщник, то они с Осадчей вполне могли захотеть избавиться от исполнителя, выставив всё, как несчастный случай…