- Ладонями вниз или вверх? – тянул время он. Важно было перехватить контроль, применить фактор неожиданности, пока инициатива окончательно не потеряна, и не дать следаку потянуться за оружием.

- Вниз, - всё с той же мерзкой ухмылочкой ответил мент. Но и мочить его сейчас означало срыв всего дела. Ой как некстати он вышел.

Генка протянул руки, грязные, мокрые, сбитые и в крови – весь набор.

- Слушай, командир, - начал пудрить мозги Генка, - ну у бабы я был, грешен. А тут ейный муж вернулся. Я его бить не хотел. Его жена – пусть между собой и дерутся. Но он на меня полез, помахались немного. У меня к нему претензий нет. У него, думаю, тоже. Так что не за что меня арестовывать. Срамное дело, но уголовно ненаказуемое.

Колобков действительно посмотрел на руки Генки и передумал его арестовывать. Разглядывал, словно музейный экспонат какой. Потом задумчиво обернулся, приметил пианино, и начал соображать, чем-то насторожившись.

- Инструмент, кажись, вон там стоял, - указал он рукой на красный уголок.

- А я почём знаю? – пошёл в отказ Генка. – Консерваторий не кончал. Когда пришел, оно уже тут было. У стены.

Колобков опять уставился на Генку, но и тот был не лыком шит, спокойно отразил вопросительный взгляд, изобразив деланое безразличие с легким налётом станичной придурковатости. Такой, какая была им всем присуща, на его, разумеется, субъективный городской взгляд.

- Ладно, - отвернулся Колобков. – Ладно.

Наклонился, разглядывая свежие следы на паркете, оставленные колесиками инструмента. Оглянулся на Генку, пытаясь увидеть хоть что-то, что может выдать, за что можно зацепиться. Но Генка отвернулся к портретам в простых деревянных рамках – мужикам и бабам, нарядным и с героическим выражением лица – парад тщеславия на отдельно взятой стене.

Колобков громко цокнул языком и зашагал прочь, в сторону холла. Генке очень не хотелось его отпускать, ибо так или иначе, он хватится пропажи двух ментов, даже если они не из одного подразделения. А вдруг сейчас всё начнётся, и тогда у него в тылу будет вооружённый враг? Думай, Генка, думай!

Но пока он судорожно соображал, Колобков оказался уже далеко.

***

Все докладчики выступили. Маврин с любопытством следил за станичниками в зале. Обстановка была не то, чтобы гнетущей, но напряжение безусловно чувствовалось. Шила в мешке не утаишь, и он видел, как информация об очередном убийстве быстро разносится от одного к другому.

Перевёл взгляд на большой гипсовый бюст вождя, неожиданно появившийся ночью между столом президиума и трибуной. Он стоял на явно самодельном постаменте, сделанном топорно и наспех - очевидно, Кузьмич ночью постарался. В целом вышло довольно сносно, но надо будет заказать новый, фабричный.

В конце взял слово Буравин, говорил хорошо, складно, и после него самое то было бы дать слово Котёночкину, как его преемнику. Да и Полянский, сидящий по правую руку от Маврина, будто бы искал его глазами. Дмитрий Степаныч поделился тем, как они вынужденно засели в полях и очень душевно, а главное плодотворно, обсудили прогрессивные сельскохозяйственные методы. Панас Дмитрич мог произвести благоприятное впечатление на кого угодно своей внешней мягкостью, но при этом абсолютной решительностью. И вот сейчас он куда-то пропал.

В итоге решено было перерыва не делать и сразу перейти к награждению. Порошин организовал столик с государственными наградами сразу за столом президиума, а к трибуне вновь вышел Полянский. Пожалуй, вручение высоких наград из рук председателя Совета Министров повышало уровень станичных посиделок до заоблачных высот. Хотя лично Маврин относился к Полянскому настороженно, не мог сформулировать точно, почему, но чувство такое было.

До Маврина долетел вдруг странный запах – солярка что ли? Запах устойчивый, абсолютно привычный на машинном дворе, но совершенно чуждый дворцу культуры. Второй секретарь райкома поводил носом, как заправская ищейка – не показалось, запах присутствовал. Надо будет после собрания разобраться.

Тем временем медаль «За трудовое отличие» получила доярка Комарова, у которой нет-нет, да и ночевал Шмуглый. Медаль «За трудовую доблесть» нашла хозяина в лице кузнеца Панасюка. Орден «Знак почёта» так и остался нереализованным лежать на подносе, ибо его неожиданно оказался удостоен Берков. Получается, посмертно. Полянский крепко жал руки, целовал щёки, с чувством, с толком, с расстановкой зачитывал обосновательное слово к каждой награде.

- За высокие показатели в сельском хозяйстве, выдающиеся результаты в соцсоревновании по выполнению, а в вашем случае – перевыполнению планов, высшей государственной наградой Союза Советских Социалистических Республик - орденом Ленина - награждается колхоз «Знамя Кубани»! Приглашаю получить награду председателя колхоза Панаса Дмитриевича Котёночкина. Ура, товарищи!

Товарищи в зале «ура» организовали бурное и искреннее, только вот Панас Дмитрич, разумеется, приглашения не принял. Маврин кивнул Шмуглому – мол, давай, иди! Так уж получалось, что награду получал самый непричастный, чему Маврин с одной стороны уже перестал удивляться, а с другой, смириться тоже никак не мог.

Шмуглый поднял тело из обитого бархатом театрального кресла, и вальяжно, с нескрываемым чувством ложной скромности, сделал первый шаг, как вдруг с обратной стороны, из-за портьеры, к трибуне нетвёрдой походкой вышел Котёночкин. Маврин заметил его первым, Панас едва заметно кивнул ему – всё в порядке, старик. На вид, конечно, ничего не было в порядке. Председатель был в изрядно помятом пиджаке, и таких же брюках, местами украшенных большими пятнами, бледный, с трёхдневной щетиной и только живые глаза горели каким-то лихорадочным блеском. Когда Панас проходил мимо Маврина, запах солярки явно усилился.

Полянский растерялся на миг, когда вызываемый оказался с неожиданной от него стороны, но преодолев эту мимолётную неловкость, крепко пожал протянутую руку, приобнял Панаса Дмитрича и торжественно вручил ему орден. Так, как орден был колхозным, и цеплять его никуда было не нужно, то и помятость и в целом потрёпанный внешний вид пиджака Котёночкина не диссонировали с платиновым профилем Ильича.

Состояние Котёночкина не укрылось ни от самого Полянского, ни от Байбакова, на груди которого красовались целых три ордена Ленина. Николай Константиныч вопросительно посмотрел на Маврина, на что тот ответил коротко:

- Болеет.

Аплодисменты перешли в овации, и долго не прекращались. Председатель награждённого колхоза собирался держать ответную речь.

- Товарищи, - громко сказал он, и зал в течение нескольких секунд замолчал, а Котёночкин поправился, - друзья! Буду краток.

***

Ликование Майи было омрачено. Она привыкла контролировать всё, но время перемещения от неё не зависело. Было бы терпимо, но в самый важный момент этот урод вместо отведённой ему роли безмолвного статиста решил поиграть в героя и вершителя судеб, и чуть не сорвал переход. Теперь вместо комфортного и быстрого перемещения её тащило вперёд, как тряпку в зубах резвящегося щенка, расщепляя на миллиарды мельчайших пылинок, протягивая сквозь года. Ощущение омерзительное, словно тебя выворачивает наизнанку, но это был единственный путь, позволяющий обмануть смерть. Другого не знала.

Перед глазами до сих пор плясали искры. Майя очень надеялась, что внук из этого времени сдох и прямо сейчас лежит там в назидание остальным. Она понятия не имела, очнётся ли хозяйка её прошлого тела, но если да, ей будет на что посмотреть. Майя злилась на себя за то, что ненавидела его, их всех. Ни один из этих людишек не достоин и мизинца её, это как злиться на укусившего её муравья, но она была в ярости, а ярость гнала её вперёд. Нельзя отомстить тому, кто её убил, он давно уже стал историей и сгнил в земле, она на это очень надеялась. А все остальные – просто сопутствующие обстоятельства.