По всему выходило, что в палате встретились два председателя. Полянский, видя самочувствие Котёночкина, легко преодолел расстояние до окна и крепко пожал руку Панаса Дмитрича.

- Очень приятно!

- Не ожидал вас увидеть, - начал было Котеночкин, и спешно добавил, - так рано…

- Это ничего, - рассмеялся Полянский. – Меня многие не ожидают видеть так рано или так поздно. Жизнь кочевая, знаете ли, учит не оглядываться на время.

Полянский обернулся к Петухову.

Тот, предугадав, откланялся:

- Я пойду, обход, сами понимаете. Если не нужен, разумеется…

- Спасибо, Сергей Сергеевич, - махнул рукой Полянский, и главврач удалился.

Некоторое время смотрели в окно. Сплошной гул навевал на сравнение с производственным цехом, небо было низким и чёрным, но самое удивительное, что оно не было таким до самого горизонта, а дальний край и вовсе казался безоблачным.

Полянский звонил на прошлой неделе, причём, что удивительно, просил соединить сразу с колхозом. Обещался заехать пораньше – хотел осмотреть полевые станы, механизированные тока, слава о которых дошла и до Москвы. Панас Дмитрич обещался всё показать лично. И вот этот день настал.

Наконец Котеночкин прервал молчание:

- Орден, стало быть, вы будете вручать?

- Точно, - твердо проговорил Полянский. – Никита Сергеевич любит Кубань, но вы, наверное, помните, чем ознаменовался его прошлый приезд.

По всей видимости Полянский имел ввиду выступление Хрущёва в прошлом году на совещании работников сельского хозяйства в Краснодаре, которое началось за здравие с лозунгов «Превратим Кубань в фабрику мяса и молока!» и «Тамань – в советскую Шампань!», а закончилось отстранением тогдашнего первого секретаря крайкома Суслова, на смену которому и пришёл Полянский.

- Помню, - согласился Котёночкин, - отчего же не помнить. Я правда, тогда в Москве, в Министерстве трудился. С Казахстана пришлось уехать.

- Да, ознакомился с вашей биографией, - повернулся Полянский, - достойна уважения. На таких людях и держимся, что называется.

- Спасибо, Дмитрий Степанович, - ответил Котёночкин, - но мне кажется, вы преувеличиваете.

Сам Полянский, хоть и был весьма молод, опыта имел предостаточно. Они с Котёночкиным оба были ровесниками Революции, рождения тысяча девятьсот семнадцатого года, только Полянский в патриотизме пошел ещё дальше и родился седьмого ноября. Он успел побывать первым в Крымской и Оренбургской, тогда ещё Чкаловской, областях, стать самым молодым первым в Краснодарском крае, хоть здесь тоже не задержался – пробыл в должности чуть больше года, но дал такой мощный стимул развитию промышленности в общем и механизации села в частности, что за эти несколько месяцев после его отъезда, экономика края ехала про проложенным им «рельсам».

- Я думаю, поездку в поля придётся отложить, – задумчиво произнёс Полянский, добавив, - выглядите вы так себе. Надеюсь, ничего серьёзного?

- Пара царапин, - отмахнулся Котёночкин. – Не помеха поездке. Дайте только одеться!

К самочувствию были вопросы, но Котёночкин привык на него не ориентироваться, поэтому осмотрел палату в поисках своих вещей. Успел подумать, куда ещё может тянуть Полянского, как не в поля? Он же не Рощин какой-нибудь.

- Да и вам не мешало бы переодеться. – Котёночкин оценивающе глянул на Полянского. – Образ шикарен, но не вполне подходит для такой поездки.

Полянский смотрел свой светлый костюм и лакированные туфли, шляпу, что держал в руке, и пожал плечами.

- Вы находите? А я думаю – ещё как вполне.

Котёночкин чувствовал исходящую от Полянского энергию. Раньше они не были знакомы, но сейчас, пообщавшись всего минуту, он понимал, почему о Полянском так положительно отзывались все, кто с ним работал. Достоверными казались и слухи, приписывающие ему роман с Евгенией Белоусовой, которую Котеночкин уже успел лицезреть на сцене музыкального театра комедии. Высокий, подтянутый, взгляд серых глаз проницательный, но не изобличающий, волосы зачёсаны назад и будто покрыты лаком. Неудивительно, что за время командировки в Соединенные Штаты его часто принимали за своего. Именно оттуда Полянский привез идею перегнать Айову, которой грезила сейчас вся Кубань. Но не Котёночкин. И при случае он обязательно выскажет свою точку зрения, если этот случай представится, разумеется.

- Тогда решено, - согласился он. – В конце концов именно с вашей, пусть и не прямой, помощью, мы получили такие механизированные тока в бригадах.

- Вот только не надо перекладывать заслуги с причастной головы на непричастную! - парировал Полянский, и киношным жестом надел шляпу, В поля! А то от кабинетной работы задница становится квадратной, да и голова тоже.

По распоряжению главврача сестра-хозяйка принесла Котёночкину одежду.

- Панас Дмитрич, всё же я рекомендовал бы вам вечером вернуться на осмотр, и ночевать в больнице, под наблюдением, - важно сообщил Петухов, делая какие-то пометки в карте.

- Обещаю вернуть его в целости и сохранности, - заверил главврача Полянский, и эти гарантии звучали вполне убедительно.

- Вот ещё что, - добавил Петухов, подходя к креслу, через спинку которого были перекинуты дождевики. Протянул их Котёночкину и Полянскому, - думаю, вам пригодятся.

На крыльце вновь остановились. Вода стояла сплошной стеной.

- Знаете, Дмитрий Степанович, - потёр виски Котёночкин, - мне кажется, в наш план затесался небольшой изъян. На Победе мы вряд ли куда-нибудь уедем, да я и водителя почти не привлекаю, на своем «козлике» всегда сам за рулём, но чувствую себя для шофёрства неважно.

- Мне Волгу с водителем в крайкоме выделили, - отозвался Полянский, указывая пальцем куда-то в пелену дождя, - вон она стоит. Но не уверен, что на ней по такой погоде проедем везде, где хотелось бы. Если у вас, конечно, не к каждому полю асфальт проложили. А сам давненько за руль не садился – «несолидно», «по должности не положено», «а вдруг чего?» Да и нет у меня своего автомобиля, с утра до ночи на работе.

Но иногда обстоятельства складываются, как карты в краплёной колоде. На площадь выехал «пятьдесят первый» ГАЗ, дав крутой разворот, подкатил почти к самому забору больницы.

Полянский и Котёночкин переглянулись. Обсуждать было особо нечего – судьба, она и есть судьба. Из грузовика выскочил невероятно долговязый парень в кепке и добежал до крыльца больницы в каких-то пять-шесть шагов.

Подняв голову, он увидел Котёночкина и Полянского. Не признав высокого чина, обратился сразу к председателю.

- Я к вам, Панас Дмитрич. Дело есть. Поговорить.

С козырька кепки струями стекала вода, а сам он был мокрым, как будто только что искупался в речке. Долговязый смачно сдул с длинного носа капли, разлетевшиеся во все стороны.

- Я могу ошибаться, - посмотрел на него Котёночкин, - вы же со станции жэдэ? Подмога города селу? Геннадий, Ивана Никанорова друг.

- Бывший, - бросил Генка, а это был именно он. – Об этом и поговорить пришел. В общем, заранее прошу извинить, что обстоятельства так складываются, но в колхоз насовсем я не пойду. Уборку закончим, и прошу отпустить меня обратно. И вот еще… - Генка запнулся. – Мне бы, Панас Дмитрич, комнату какую-нибудь на время. Съехал я от Никанорова.

Котёночкин пристально посмотрел на Генку.

- Очень интересно, Геннадий, хоть и ничего не понятно.

Генка хотел было дать вполне конкретные пояснения, но председатель его опередил.

- Вот что, Геннадий. Предлагаю обсудить по дороге. Закрепляю вас своим распоряжением за председателем Совета министров Дмитрием Степановичем Полянским, - председатель повернулся в сторону московского гостя, а Генка совершенно неподобающе прищурился, разглядывая его почти с вызовом, - и за собой. Нам нужно по бригадным токам прокатиться, раз уж непогода все карты спутала. А туда только на вашем агрегате и можно, сами понимаете.

- Понимаю, Панас Дмитрич, - хмуро бросил Генка. Всё ж таки видно было, что человек он деятельный и активный. – Надо – сделаем! Но просьба моя остаётся в силе.