Оказавшись на улице, Генка быстро обогнул колонну и спрыгнул с крыльца. Свернув за угол, почти сразу оказался в нужном месте. Выходов из зала заседаний было два – основной и пожарный. Основной вёл в широкий коридор, а пожарный с противоположной стороны зала – прямо на улицу, и располагался как нельзя выгоднее в текущих условиях непогоды, ведя на тыльную сторону Дворца культуры, по направлению к реке, подальше от и без того редких сейчас любопытных глаз. Вода подступила практически вплотную к ДК, оставив лишь узкую полоску суши вдоль стены, метра в полтора, не больше. Даже чтоб взять заблаговременно заготовленный вчера лом, Генке пришлось шарить руками в воде.

Он ухватил грязный, холодный лом и просунул меж массивных железных ручек. Затем поднатужился и подтащил к дверям два железных ящика, вчера предусмотрительно набитых землёй. Теперь, чтоб выбраться из зала, нужно было иметь много времени и сил, а ни того, ни другого у напуганной толпы не будет.

Генка двинулся обратно, на углу ещё раз обернулся, с удовлетворением осмотрев содеянное, и запрыгнул на крыльцо.

Даже за эти несколько минут на улице он вновь вымок насквозь и теперь оставлял мокрые, грязные следы на паркете, который абсолютно напрасно совсем недавно драила уборщица. Замысли он совершить преступление, его бы мгновенно нашли по следам, пусть не горячим, но очень отчётливым. А ведь именно преступление он и замыслил.

Преодолев холл и равнодушие буфетчицы, Генка вернулся в коридор. Сержанта в зоне видимости не оказалось, а скучающий старшина изучал стенды на стене. Культурные достижения и трудовые обязательства на год, историческая справка и прочие никому не нужные факты. Генка почувствовал вдруг какую-то внутреннюю силу, по всей видимости нервное возбуждение сочлось внутри него с выпитым коньяком, одарив ощущением безграничной свободы и вседозволенности. Будь Генка знаком с трудами Ницше, он бы чувствовал себя сейчас сверхчеловеком, не меньше.

В пять шагов преодолел расстояние до низкорослого мусора и обратился к нему со зловеще-хмурой ухмылкой:

- Где коллегу потеряли?

- С какой целью интересуетесь? – подозрительно прищурился старшина.

- Для общего развития, - пожал плечами Генка и выбросил вперёд огромный кулак. Старшинская картофелина сплющилась, хрустнули хрящи, Генка поймал этот испуганный, ничего не понимающий взгляд, словно у обиженного ребёнка, но для сантиментов времени не было, и он нанёс второй удар другой рукой в ухо. Голова старшины дёрнулась, как у болванчика, и он потерял сознание, безвольным мешком заваливаясь набок.

Генка подхватил тело в погонах за шкирку и удержал, прислонив к стене. Так оставлять его было нельзя, поэтому хладнокровно осмотревшись, он принял решение тащить мента к ближайшей двери в подсобное помещение.

Откуда вдруг прямо на него вышел сержант, отряхивая пыль с форменной рубашки. Их глаза встретились, миг растерянности оказался кратким, и сержант потянулся к свистку. Лучше бы, конечно, к пистолету, тогда у него оставался бы хоть какой-то шанс, ибо свистком победить Генку ещё никому не удавалось. Бросив старшину, он ринулся к сержанту и схватил того за руку, резко дёрнул на себя, как безвольную тряпичную куклу. Порвались связки, плечевой сустав неестественно вывернулся, сержант вскрикнул, но Генка предельно быстро заткнул ему рот и начал душить. Высвободиться у сержанта не получилось бы и с помощью обеих рук, а в текущем положении шансов не было вовсе. Он пытался бороться, царапал целой рукой лицо и кисти Генки в тщетных попытках продлить себе жизнь, хрипел, выпучив глаза, но очень скоро обмяк.

Генка брезгливо оттащил сержанта обратно в подсобку и вернулся за старшиной. Тот успел испачкать своей кровью пол – уборщице явно не понравится такое неряшество. Генка подхватил его на руки и как любящий жених донёс «невесту» до укромного местечка, где бросил сверху на сержанта. В обмен взял все четыре швабры, притулившиеся в углу рядом с выключателем. На его счастье, у другой стены стояла невесть зачем оказавшаяся здесь кочерга, её он тоже прихватил.

Тщательно и кропотливо, как отличник над поделкой в школе, он поработал над запирающей конструкцией – всунул швабры одну за другой меж широких ручек двустворчатой двери. Не лом, конечно, но все разом сломать будет проблематично. Кочерга завершила дело – в принципе могло бы хватить и только её. Однако, нужно было подстраховаться: в дальнем конце коридора стояло пианино. Генка ещё вчера вечером изучил конструкцию инструмента и убедился, что оно на колёсиках, поэтому сейчас спокойно подошёл и навалился плечом – покатилось.

У самых дверей остановился, оставив зазор в полтора метра. Нужно дождаться, когда всё случится, и уже тогда уронить инструмент, ибо стоящее на колёсах оно будет слабой преградой, а завалить сейчас – значило наделать столько шума, что это привлечёт внимание не только находящихся в зале, но и всей станицы. А если вдруг кто-нибудь захочет выйти из зала прямо сейчас? Над этим Генка не задумывался, поэтому чертыхнувшись, аккуратно откатил пианино к стене рядом. Пусть оно смотрелось инородно, но не настолько, чтоб вызвать немедленные подозрения. Потом вытащил кочергу, затем одну за другой швабры и притулил здесь же, к стене.

Сделал пару шагов назад, оценивающе осмотрел, и зарождавшееся было волнение опять отступило. Выглядело терпимо. Появилась мысль вернуться в холл и выпить ещё рюмочку коньяка, заодно проверить, как там буфетчица, и Генка неимоверным усилием воли заставил себя оставаться на месте – всё может произойти теперь в любую секунду.

***

Маврин сидел за столом президиума на сцене, проникнувшись торжественной атмосферой мероприятия, но отчего-то дурные предчувствия не покидали его. В горле пересохло. Ленин и Сталин вглядывались в станичников с портретов, и Маврин подумал, умышленно ли они смотрят в разные стороны, словно рассорившиеся муж и… другой муж? Нужно будет перевесить, пусть смотрят друг на друга. Встретился взглядом с Полянским, который как раз тоже смотрел на портреты. «Почему не Никита Сергеевич?» - одними губами спросил он у Маврина. Вообще, причина была прозаической – никакого сопротивления развенчанию культа личности в станице не оказывали, а Сталин висел на стене только потому, что как все алкоголики, Кузьмич был всё-таки талантлив, хоть и очень в глубине души, поэтому Сталина перерисовал с плаката самостоятельно, в период завязки, а Хрущёва попросту не успел, потому что все последние годы регулярно пил, а дрожащей рукой художник не творит, увы, чтоб не расплескать на мольберт. Маврин укорил себя за недальновидность и сделал запись в ежедневнике. Затем второй уже раз налил полстакана воды из графина и осушил его. Не помогло.

Только что закончил говорить Полянский. С жаром, как прирождённый оратор, он рассказал, что почти две недели ездил по городам и станицам края с продолжительным визитом, и как глубоко проникся настроениями колхозников, жгучим желанием дать стране хлеба (и не только), чувством ответственности за результат, невероятной сплочённостью в действиях всех работников сельского хозяйства. Какая там Америка, да ну, что вы?!

Затем скромно сообщил, что будет ходатайствовать перед генсеком о том, чтобы присвоить Орден Ленина всему Краснодарскому краю, ибо то, что он успел увидеть за эти дни на полях и фермах, твёрдо убедило его в этом – достойны!

Зал взорвался аплодисментами, которые долго не утихали, и уже Маврин был вынужден призывать к спокойствию, но мягко, чтоб не ощущалось наперекор линии партии.

Следующим слово предоставили Байбакову, и он аккуратно сложил бумаги в папку, вышел к трибуне и начал речь. На контрасте с Полянским он был «про разум, а не про чувства», но притом не меньшей величины личность. Говорил спокойно, но очень убедительно и проникновенно. О том, что будущее не за горами, не когда-то потом наступит само, просто по праву движения времени. Будущее – это то, что мы делаем сегодня, своими руками, ну и головой тоже. Сахарный и консервный завод, мясоперерабатывающий комбинат, глобальная механизация всех сельхоз отраслей. Куда ещё, если не на Кубань, смотреть остальному Союзу в плане передовых методов ведения хозяйства?