- Правление района ваше мнение, Панас Дмитрич, услышало, - кивнул Берков. – Обсудим, проработаем. Примем решение.

Решение приняли, колхоз укрупнили, задолженности простили.

Вместе с распаханными землями от «Победы» получили несколько почти целинных полей, расположенных крайне неудобно, под уклон, перед самой балкой. Их не обрабатывали просто потому, что «Победе» не хватало техники и людей, даже когда этим занималась Динская МТС. Механизаторам-то что: с мягких гектаров оплата идёт, а что там у колхозов – наплевать.

И вот, Котёночкин решил эти земли распахать под кукурузу, всё равно ведь заставят засеивать неоправданно обширными площадями. Трактор пошёл, на одном из холмиков грунт просел, и машина чуть не исполнила па-де-де. Пришлось вторым трактором вытаскивать. Оказалось, не холм, а курганчик, просто очень мелкий, почти равнинный. Но где земля провалилась, обнаружилась общая могила. Деревянные балки прогнили, под весом трактора рухнули вниз. Работы остановили, связались с Краснодаром и Ростовом. Вроде мелочь, но там как раз оказался Вайцеховский, читал курс лекций. Назвал всех варварами и дебилами, позвонил в Москву, добился запрета на проведение любых работ, пригрозился через месяц сам заглянуть по дороге на раскопки Керченского некрополя.

Поганель сказал – Поганель сделал. Стоял посреди площади собственной персоной.

- И вообще, есть у вас холодный квас или нет? – с нажимом спросил он.

- И квас есть, и шашлычок, и коньячок, - ответил Панас Дмитрич. – Вы, наверное, не завтракали толком.

И он указал рукой на колхозную столовую с вывеской «Рустави».

- У нас повар – грузин, - объяснил он.

- Да хоть армянин, - пожал плечами Вайцеховский. – А вот то, что вы с утра пораньше коньяком балуетесь, вполне характеризует методы вашей работы. Удивительно, как вы трактор целиком в скифскую могилу не уронили.

Панас Дмитриевич коньяка не пил совсем, и тем самым трактором тоже не управлял, но дискутировать со светилом науки не собирался.

В это время через борт кузова непринуждённо перебралась фигура в белом, в несколько ловких движений спрыгнула сначала на колесо, а с него на землю. Белый хлопковый костюм по фигуре, парусиновые тапочки и белая кепка. На светлом фоне ярко выделялось загорелое лицо и пышные каштановые волосы. Лицо, кстати, улыбалось.

- Анастасия Романовна, - строго обратился к ней Вайцеховский, - наконец-то! Я уж думал, вы там ночевать собрались. Нам тут коньяк предлагают, вы что думаете на этот счёт? Есть у вас своё мнение или нет?

Панас Дмитриевич удивился, хоть и постарался своё удивление скрыть. В его оси жизненных координат было не совсем нормальным, когда девушка едет всю дорогу в кузове грузовика, пока здоровый мужик прохлаждается в кабине. Но у археологов, видимо, всё устроено несколько иначе.

- Конечно есть, Аркадий Евграфович, - мелодичным голосом ответила девушка. – Коньяк я не буду, а вот от яичницы не откажусь и от стакана кваса тоже. Доехала хорошо, если вам вдруг любопытно.

Вайцеховскому было всё равно, а вот Панас Дмитриевич порадовался за девушку. Он поймал себя на мысли, что невольно залюбовался ей, что она была по-настоящему красива, и красота её подкреплялась какой-то внутренней силой, харизмой, и судя по всему, она вполне нашла подход к профессору и его снобизм и зазнайство нисколько не угнетали её.

- Анастасия, - представилась она, протянув руку.

Котёночкин ответил на рукопожатие и подумал, было бы уместным поцеловать ее? Руку, разумеется. Решил, что нет.

- Наш багаж пока не разгружайте, - бросил через плечо шоферу Вайцеховский, направляясь к столовой, - мы отсюда сразу к курганам, там и разобьём лагерь.

Шофёр, судя по его виду, ничего разгружать и не собирался. Более того, ещё в аэровокзале его смутила бесцеремонность профессора, уверенного, что заимел себе личного раба с колесницей, и, если бы не девушка, которая сама тащила все вещи, и которой шофёр с радостью помог, профессор столкнулся бы с жестокой реальностью этого мира, а ведь его наверняка давно не посылали в задницу.

- Ну, вы идёте? – поинтересовался Вайцеховский у опешившего на секунду Котёночкина и почти счастливо осматривавшейся по сторонам Анастасии.

В столовой всем подали отличные, вкусные блюда, шашлык, салат из свежих овощей, закуски и отменный ледяной квас. И только профессору Вайцеховскому достался «какой-то отвратительный кусок, шея такая, будто свинья всю жизнь под оглоблей ходила», в салате «огурцы горькие, что это за сорт такой, «Краснодарский несъедобный»?», и «ну хоть квас нормальный, только кислючий, но зато холодненький».

Вайцеховский поделился планами закончить всё в три-четыре дня – «больше он тут не выдержит», и Панас Дмитрич с удовлетворением подумал, что это взаимно. Ситуацию сглаживала Анастасия Романовна, по всей видимости выработавшая иммунитет к токсичности профессора, и вообще выглядевшая настоящим живым человеком, оптимисткой, комсомолкой и просто сногсшибательной молодой женщиной. Даже Котёночкин внутренне почувствовал себя моложе.

- Значит так, - жевал невкусный шашлык профессор, - мне нужно будет человек двенадцать, чтоб копать, и не школьников каких-нибудь, от этих олухов ничего путного не добьёшься, из техники – бульдозер. На охрану никого не надо, сам буду ночевать на раскопе, а то знаю я вашего брата, колхозников – что вечером откопаешь, с тем наутро прощаться можешь, если хотя бы единожды за ночь моргнешь. Про сон я вообще молчу.

Панас Дмитрич не очень представлял, как в самый разгар косовицы дать профессору двенадцать человек на три-четыре дня, и потому решил дать одного-двух. Дед Пономарь, сторож, старый человек, возможно даже ровесник кургана, и характер весьма склочный – первый кандидат, пусть они с профессором друг с друга спесь посбивают. Антоша Шпала, тунеядец, не сподобившийся больше, чем на минимум трудодней ни разу за пять последних лет. Плотник отличный, по соседним колхозам сшибающий сдельные договора с натуроплатой, родные трудодни не уважал совсем. Вот пусть в земле поковыряется. А как быть с бульдозером? Допустим, трактор с отвалом найти можно, но кого дать, чтоб дело не загубил?

Внезапно Панасу Дмитриевичу пришла в голову дельная мысль. Вчера подрались Никаноров с Курбаном, да так, что второй оказался в гипсе и с неутешительным диагнозом. Котёночкин не знал всех деталей, но умел разбираться в людях, а потому заочно готов был занять сторону Ивана Никанорова. Надо бы ещё участкового заслушать, чтоб дело нужной стороной повернуть – не травма на производстве, а личная недисциплинированность. За Курбаном не заржавеет, подаст в суд на колхоз и плати ему потом пенсию пожизненно, для механика ведь руки – главный инструмент. Тем более, такие решения суды выносили сплошь и рядом. Да, от греха подальше нужно Никанорову на эти три-четыре дня сменить обстановку, в кургане покопаться, отдохнуть, так сказать, без отрыва от производства.

- Будут вам люди! – Котёночкин энергично потёр ладони, - количеством, может, поменьше, но качеством – ммм…

Панас Дмитрич закатил глаза, показывая высший уровень качества выделенных профессору людей.

- Обычно, когда так говорят, подсовывают профнепригодных, - жуя, заметил профессор. – Надеюсь, хоть коньяк по утрам они не хлещут.

Когда прикончили квас, профессор засобирался.

- Хотелось бы до темноты расположиться, провести, так сказать, рекогносцировку на местности.

В это время за окном послышался приближающийся треск мотоциклетного двигателя. Не прошло и минуты, как на пятачке, дав лихой круг, остановился мотоцикл с коляской.

Водитель бодро спрыгнул с железного коня и снял шлем с очками. Он был в модной куртке с косым воротом, штанах и высоких ботинках. Панас Дмитрич узнал его и улыбнулся.

- День встреч, не иначе. Прошу, господа, пойдёмте на улицу.

На улице было жарко, о чём не преминул заметить профессор. Водитель мотоцикла и председатель колхоза шагнули навстречу друг другу и крепко обнялись.