Голос Володи был на удивление твёрд и решителен, словно ему кто-то одолжил его. Иван плёлся дальше, мимо него, на улицу, где, как и остальные выбравшиеся, поразился тому, что дождь закончился. Пять дней ливень одаривал их, а когда вода стала жизненно необходима, прекратился. Ну и чёрт с ним.

Иван с трудом спустился по широким каменным ступеням и свернул за угол. Он двигался на предельной для себя скорости, но всё равно непозволительно медленно. Сразу за углом остановился отдышаться, опёрся о стену, мокрую и прохладную, осторожно прислонился щекой. Голова гудела, стало ощутимо тяжелее дышать – видимо сломанные хрящи в носу встали как-то поперёк, а опухшие ткани слизистой перекрыли остальное. Попробовал пошевелить челюстью – если целью считать резкую боль с обеих сторон, то она была достигнута. Но это всё потом, забота хирургов, а сейчас нужно было двигаться дальше. Ноги по щиколотку тонули в мокрой земле, каждый шаг давался тяжелее предыдущего, швабра-костыль утопала ещё глубже, один ботинок и вовсе остался в грязи.

Ещё с десяток метров пришлось преодолеть, чтоб подтвердить свою правоту. Дверь запасного выхода была заперта ломом. Этот урод всё предусмотрел. Иван ухватился за лом двумя руками, тот поддался не сразу – мешали дверные откосы, в которые он упирался так и сяк, но через несколько секунд упорной борьбы Иван победил.

Отбросив лом, он распахнул двери. Привлечь внимание голосом он не мог, но этого и не требовалось – в тёмном задымлённом актовом зале новый источник солнечного света из прямоугольного дверного проёма не остался незамеченным. Прежде, чем людской поток рванул навстречу, Иван сорвал рубаху – к чёрту пуговицы, намочил её тут же, в подступившей почти вплотную к ДК реке, протиснулся внутрь и прижался к стене, вдоль которой планировал передвигаться. Он должен найти Лиду во что бы то ни стало.

Вторая открытая дверь создала сквозняк, а значит, огонь будет распространяться быстрее. Времени было в обрез.

Мимо него широким шагом рванула огромная тень. Это кузнец Панасюк, неся на обоих плечах по человеку, скрылся в дверном проёме запасного выхода. Кто-то громко закричал в другом конце зала. Впереди, в боковом проходе пятью рядами ближе к сцене стоял Андрюша со своей камерой на треноге – сумасшедший. Пять рядов – максимум, который можно было разглядеть хотя бы в виде силуэтов. Иван, пригнувшись, двинулся к нему маленькими шагами, и без того узнаваемой походкой «циркуля», да ещё в одном ботинке, делавшем разницу в длине ног ещё ощутимее. Увидел боковым зрением, как Панасюк вернулся, схватил ещё кого-то стонущего, и опять понёс к выходу.

Иван хлопнул по спине оператора, тот обернулся дёргано, резко, вздрогнув, и Иван по его судорожному и потерянному виду понял, что мог бы ненароком и получить по многострадальному лицу за свою внезапность. Прижав один конец коленом к полу, он кое-как разорвал рубаху надвое и протянул половину Андрею. Тот взял, уткнулся лицом, как в грудь любимой матери, а через несколько вдохов его взгляд стал яснее.

- Лиду не видел? – попытался спросить Никаноров, но получился натужный шёпот, однако Андрюша его понял. Отрицательно покачал головой.

- А вообще она была? – предпринял новую попытку Иван. Вышло опять так себе.

- Не видел, - через рубашку бросил Андрей и закашлялся.

Разговаривать приходилось, чуть ли не прижимаясь друг к другу, как закадычные друзья.

- Выбирайся! – кивнул на запасной выход Иван. – И камеру свою забирай. Сдохнешь ведь!

Андрей, словно ждал чьего-то разрешения, команды на собственную эвакуацию, оклемался, схватил Конвас прямо на штативе, бережно и торжественно, как скипетр с насаженной на него державой, и собрался покидать горящий зал, но остановился, показал на камеру.

- Панас Дмитрич поджёг. Председатель. На записи всё есть.

Он не знал, зачем это произнёс, но ему стало легче, будто он сделал что-то важное, чего не мог не сделать.

- Там пацан, молодой совсем, на сцену убежал, - добавил он, махнув рукой в неопределённом направлении.

И затем, пошатываясь, двинулся к запасному выходу.

Под ноги Ивану из клубов дыма выкатилась огромная грязная голова Ильича, а следом толкающий её, матерящийся режиссёр Подкова. Иван попытался прижаться к стене, дать проход, недоумевая решению киношника эвакуировать далеко не самое ценное. Тот поднял взгляд, узнал Ивана, хотя это было непросто. Заорал, перекрикивая общий хаос:

- Там снаряды! Рванёт! Убрать от огня! – затем мотнул головой себе за спину. – Котёночкин с Мавриным сзади, в постаменте - тоже! Помоги!

Иван был безотказным помощником, но в вопросах применения физической силы в течение сегодняшнего дня становился всё более и более никчёмным. Он увидел, как корячились на боковых ступенях, ведущих вниз со сцены, Маврин и Котёночкин. На узком трапе он явно был третьим-лишним. Секретарь райкома спускался первым, спиной. Панас Дмитрич за ним, ему приходилось наклониться чуть ли не в пол, согнувшись дугой, но всё равно он не удержал свой край, и постамент завалился на Маврина. Тот будто бы вскрикнул – не разберёшь, и грохнулся на спину, больно ударившись головой, а затем его по пояс накрыло постаментом.

Котёночкин бросился помогать, но сам чуть не полетел со ступеней. Упади он на Маврина сверху, помогать, может быть, уже было бы и некому. Но он удержался. Увидел Никанорова, тот в ответ махнул рукой, отняв мокрую рубаху от лица. Во взгляде Панаса Дмитрича Иван прочитал, как же плохо он выглядит, если даже в таких экстремальных условиях председатель не смог скрыть изумления.

Иван отбросил шваброкостыль и склонился над лежащим Мавриным. С другой стороны к постаменту уже приноравливался молчаливый председатель. Слова были излишни, ещё будут времена для разговоров. Если, конечно, им ещё доведётся.

Находясь в критической ситуации, Иван обнаружил, что, кажется, всё. Смерть его точно не отпустит. Ему стало будто бы лучше, организм нащупал резерв, что ли. Но он понимал – эта мобилизация ресурсов не что иное, как агония. Попробовал навалиться на постамент плечом, но это было плохой идеей. Ухватился здоровой рукой, и вдвоём с Котёночкиным они стащили постамент с Маврина. Тот явно находился в нокдауне, а голеностоп левой ноги, на которую пришёлся основной вес постамента, был неестественно вывернут, так что председатель прихватил его со спины под руки и почти ползком потащил к выходу, сам то и дело падая на задницу, а Ивану не оставалось ничего другого, как упереться спиной в стену, и выталкивать постамент ногами. Но это всего два-три метра, а дальше точки опоры не будет, и одному ему не справиться.

На полу было явно комфортнее. Пришла мысль немного отлежаться, освежить голову и лёгкие, но он отогнал её прочь. Постамент мертвым грузом перегородил проход и не двигался дальше, несмотря на усилия Никанорова. Зал стремительно пустел, криков становилось меньше, видимость снизилась до одного-двух метров. С пола Иван увидел в середине второго ряда лежащую фигуру, но его задачей сейчас было не допустить взрыва. Вернулся Котёночкин.

- Жить будет! – коротко бросил он и навалился на постамент. Воздух, обжигающе жаркий, становился свежее, чем ближе они подбирались ко входу. Но и сил становилось меньше, один раз Иван будто бы даже отключился. Ремень ослаб, и рука начала кровоточить – крага стала чёрной от крови. Когда до заветных дверей было рукой подать, в проёме появился Панасюк.

Увидев корячащихся на полу Котёночкина с Никаноровым, он, не говоря ни слова, направился к ним. Для этого ему понадобилось два с половиной шага. Мрачно посмотрев на Панаса Дмитрича, он перевёл взгляд на побитого Ивана, но лишних вопросов задавать не стал, ограничившись одним:

- Выносим?

- Да, - выплюнул коротко, и такое ощущение вместе с лёгкими, председатель. – Начинён боеприпасами. Может рвануть.

Кажется, Панасюк и так понимал, чьих это рук дело, но только отодвинул двух калек от груза, обступил его двумя ногами и подобно древнегреческому атлету или «стронгмену» из недалёкого будущего ухватил постамент, как камень Атласа, и, кряхтя, попёр к выходу.