– Видимо, я не могу отказаться от такой выгодной сделки, просто не имею права подвести полковника, – мрачно вздохнул я и с вымученной иронией добавил: – Что ж, слушайте историю о почти древнегреческом герое, способном выжить там, где другие не могут, как бабка с пенсией в семь тысяч.

Карьерист довольно заулыбался. В его глазах промелькнула сладкая мысль, что он всё‑таки прогнул меня, добился рассказа.

А я кашлянул в кулак, помассировал занывшую шею и поведал о своих приключениях. Не рассказал лишь о чёрном шаре и применении «вселения». Зато выложил все свои наблюдения о паразитах Павлова.

Шмидт внимательно выслушал меня, не спуская взгляда с моего лица, будто искал на нём признаки лжи. Но не распознал оные и задумчиво произнёс, потирая подбородок двумя пальцами:

– Выходит, многое зависит от ранга того существа, в которое влез паразит? И интеллект, и сила, и живучесть? Откуда же они пришли? Из того прохода, что висел возле статуи? Но почему паразиты появились именно сейчас? Они были заперты в храме, а оползень открыл им путь на свободу?

– Да пёс его знает.

– Мне кажется, вы что‑то недоговариваете, – сощурил глаза Шмидт, резко подавшись ко мне, словно атаковал.

Его взгляд так и впился в меня, как ржавый скальпель, пытающийся вскрыть черепную коробку и добраться до моих мыслей.

Напряжение разлилось по салону, отдаваясь покалыванием в пальцах. И даже воркование голубей на крыше микроавтобуса будто стало глуше.

– Не в моих интересах что‑то утаивать, – спокойно проговорил я, глядя прямо в глаза Шмидту.

Но на самом деле я утаивал, ещё как утаивал! Мой мозг уже нарисовал примерную картину того, как всё это дерьмо закрутилось.

Внезапно в дверь микроавтобуса постучали и раздался виноватый мужской голос:

– Господин Шмидт, простите, что отвлекаю, но надо ехать. Князь ждёт нас.

– Что ж, Зверев, на этом всё, но мы ещё увидимся, – многозначительно подмигнул он и откинулся на спинку сиденья. – А пока от имени князя благодарю за службу.

– Вот ради таких слов я и живу, – иронично выдал я и вышел из микроавтобуса.

На тротуаре стояла парочка прихвостней Шмидта, и специально для них он язвительно сказал:

– Ваш рассказ о миссии в Лабиринте мне очень понравился, хоть он и оказался слегка затянут. Но я рад, что мы нашли общий язык и вы вспомнили… где ваше место. Кстати, вы забыли вашу награду.

Усач улыбался как довольный кот, обожравшийся сметаны, а его правая рука протягивала мне фигурку йети.

Я небрежно взял её и сказал:

– Моё место там, где я нужен людям, а не там, где мне пытаются указывать те, кто считает себя выше других.

Моя отповедь задела Шмидта. Он враз надулся и громко задышал, но не успел придумать достойного ответа, так как я пошёл прочь, а кричать вслед – признак дурного воспитания. Потому последнее слово всё же осталось за мной. Да и не только слово…

Свернув за угол, я двумя ладонями надавил на фигурку йети. Та сразу же рассыпалась на несколько кусков. Прежде их скрепляла очень липкая, как клей, смола хитрого дерева, растущего в локации, где обитали паразиты.

– А вот и ты моя прелесть, – улыбнулся я, глядя на чёрный шар, обмотанный кусками разорванной кожаной перчатки с прилипшими кусочками фигурки.

Эх, каких же трудов мне стоило на морозе втайне от спутников склеить фигурку вокруг черныша! Я ещё в Лабиринте придумал, как незаметно вынести его из башенки.

И как же я волновался, что моя поделка развалится в руках карьериста или его прихвостней! Благо всё обошлось. Идиот Шмидт сам вручил мне ценнейший артефакт, сделав ровно то, что мной и задумывалось. И теперь я с довольной улыбкой осторожно сунул чёрный шар в карман.

Харлей быстро домчал меня до Васильевского острова. Я загнал его в гараж и вошёл в особняк Зверевых с мыслью, что чёрный шар надо бы сунуть в сейф, а потом хорошенечко поспать, а то моё тело сегодня прошло все круги Ада.

Однако мой чёткий план дал сбой, когда ноздрей коснулся дивный запах, плывущий с кухни. Прасковья жарила блины!

Тут же перед мысленным взором встала картина, как я шестилетний сижу на кухне на табуретки, нетерпеливо дёргаю ногой и смотрю на мать. Та возле плиты жарит блины на чугунной сковороде, а в окно заглядывают лучи тёплого полуденного солнца. В них танцуют пылинки, а банка открытого вишнёвого варенья дразнит меня сладким ароматом.

Мои сухие губы тронула ностальгическая улыбка. Я уже давно стал старше матери. Ей не удалось прожить столько лет. Для меня она навсегда осталась молодой и прекрасной.

Сглотнув вставший в горле ком, я несильно шлёпнул себя по щеке и отправился на кухню.

Прасковья и вправду жарила блины. Их запах заполонил всю кухню, ставшую сосредоточением уюта и домашнего тепла.

На столе поблёскивали три банки с вареньем, а Павел с перемазанным сливочным маслом лицом дул на горячие блины, лежащие перед ним на тарелке.

– Деда! – выдохнул он, заметив меня. – Ты вовремя!

– Ой, Игнатий Николаевич! Я и для вас сейчас напеку блинов, – заохала разрумянившаяся от жара служанка, повернувшись ко мне.

– Благодарю, – кивнул я и уселся за стол.

– Как дела? – спросил внук и вгрызся в румяный блин, сложенный треугольником.

По его пальцам заскользили красные потёки малинового варенья и расплавившееся жёлтое масло.

– Как дела? Да скукота. Был в древнем храме, не пойми кем построенном, спас коллег от лютой смерти и щёлкнул по носу одного зарвавшегося прихвостня князя. В общем, утро прошло как обычно.

Павел усмехнулся жирными губами, явно не поверив моим словам.

– А я утром был в тренажёрном зале, – похвастался он.

– И теперь заедаешь стресс? – с улыбкой указал я взглядом на стопку блинов. – Лучше расскажи, как у тебя дела с Мироновой. Ты уже понял, что она использует тебя?

– Она меня не использует, – буркнул он, блеснув глазами. – Миронова – хорошая девушка.

– Пфф, ты ещё скажи, что сандалии на носок – это сексуально. Но знаешь что, я не буду тебя переубеждать. Ты всё равно не послушаешь меня. Возраст у тебя такой. Однако из дома надо убрать все верёвки, мыло, яды и колюще‑режущие предметы, а то вдруг ты задумаешь самоубийство, когда она тебе сердце разобьёт.

– Я взрослый парень, а не неуравновешенный, порывистый подросток, – надулся Павел, облизав поблескивающие от масла пальцы. – И я могу сам принимать решения.

– Принимай, но последствия лягут на твои хрупкие плечи. А то многие хотят принимать решения, а как отвечать за них – так сразу в кусты.

Внук посмотрел на меня исподлобья и буркнул:

– Я не из таких.

– Вот и хорошо, – улыбнулся я и азартно потёр руки, глянув на тарелку с блинами, которую поставила передо мной Прасковья.

После приключений в Лабиринте, где мороз пробирал до самых печёнок, я умял блины с такой скоростью, что даже Павел удивлённо крякнул.

И понятное дело, что после такого приёма пищи я едва встал из‑за стола и, тяжело отдуваясь, отправился в свою комнату. Разделся и брякнулся на кровать, поглаживая округлившийся живот.

Спать с набитым желудком – плохая идея, потому я посмотрел за окно, где на дереве щебетали птички, и принялся мысленно соединять то, что узнал сегодня в Лабиринте, с тем, что мне и так уже было известно.

Итак, пару лет назад оползень открыл ледяной коридор, ведущий к дверям храма. Игнатий Николаевич случайно наткнулся на него и вошёл внутрь. В те времена там, скорее всего, никого не было, так что Зверев, радостно насвистывая, добрался до зала со статуей. И конечно, как любой разумный человек, он забрался на лапы статуи, чтобы прихватизировать золотой шар. А чего добру пропадать?

Дальше Зверев увидел чёрный шар и взял его. Видимо, на него подействовал шёпот черныша. Но унести шар не смог. Почему? Хрен его знает. Здесь вариантов слишком много. Устану перечислять.