– И‑и‑и! – взвизгнул он и упал на колени, схватившись за свои причиндалы.

Девицы, наблюдавшие за нами, едва сигареты не выронили, распахнув ротики.

– М‑да, похоже, это у тебя крошечные яички. Я своими разбивал головы волколакам, – иронично прохрипел я и ударил ладонями по ушам идиота.

Тот снова вскрикнул от боли и повалился набок, угодив прямо в лужу, но не вырубился. Он злобно зарычал и попытался встать. Но мой удар в рёбра снова повалил его на асфальт. Правда, мою ногу прострелила вспышка боли. Так что пришлось стремительно менять тактику.

Я вызвал «каскад молний» и направил на промежность противника руку с магией.

– Ты, мразь, напал на аристократа, и я могу, защищаясь, превратить твои причиндалы в горстку пепла! – прорычал я, нацепив на себя маску лютого бешенства. – Если ты, тварь, ещё раз подойдёшь ко мне, пеняй на себя… Но сейчас я прощу тебя, ежели ты попросишь прощения.

Тот оскалил зубы, встав на четвереньки.

Казалось, что ревнивый усач сейчас выхаркнет фонтан оскорблений, но в нём будто что‑то щёлкнуло, и он нехотя процедил:

– Прошу прощения, я погорячился.

– Неискренне, но сойдёт. Однако в следующий раз, если он будет, ты так легко не отделаешься…

Я демонстративно развеял магию и с гордо расправленными плечами двинулся прочь между двумя припаркованными автомобилями, наблюдая за идиотом через зеркало заднего вида.

А он вдруг довольно усмехнулся, будто провел меня вокруг пальца. Его глаза загорелись безумным пламенем, в котором смешалось всё: и унижение, и ревность, и воздействие Лабиринта.

– Ты получишь своё, – со злым торжеством просипел он и вытянул руку, окутанную черно‑коричневым магическим туманом.

Магия земли сорвалась с его пальцев и с хрустом вырвала кусок бордюра. Тот полетел в мою спину под пронзительный вопль девчонок с сигаретами.

Серые тучи набежали на жёлтую морду луны как раз в тот миг, когда заверещали девчонки, а часть бордюра полетела в мою спину.

Глаза ревнивого ублюдка расширились от предвкушения, а улыбка стала ядовито‑сладкой. Бордюр вот‑вот должен был впечататься в мою спину, с хрустом ломая позвоночник и раздирая плоть. После такого удара стариковское тело долго будет приходить в себя. Месяц, а то и больше…

Однако я использовал «скольжение» и в последний миг ушёл с траектории полёта бордюра, увидев его в зеркале заднего вида.

Импровизированный снаряд со свистом пронёсся мимо, обдав меня запахом мокрой земли и комочками жидкой грязи. Раздался жалобный хруст пробиваемого заднего стекла автомобиля и скрежет деформировавшегося водительского сиденья. В него‑то и угодил бордюр.

Тут же истошно завыла сирена и начали мигать фары. Их свет упал на ряд тополей, отделяющих небольшую улочку перед павильоном от большой дороги, где носились автомобили.

– Так ты ещё и подлый ублюдок. Атаковал в спину, – оскалился я, обернувшись к дворянину, вскочившему на ноги.

Его набухший разочарованием взор скользнул по мне как ржавый гвоздь. Щёки вспыхнули жаром от стыда, но ревность тут же заставила вздуться вены на шее и вскинуть руку, окутанную магическим туманом. Но, прежде чем тот сорвался с его негодующе подрагивающих пальцев, моя «шаровая молния» с треском вспорола воздух, угодив в его правую ногу.

Ткань брюк ниже колена превратилась в пепел, плоть с шипением почернела и показалась кость, украшенная запёкшейся от жара кровью.

Идиот заорал благим матом, упал на спину и рефлекторно схватился за обгорелую ногу. Его магия развеялась, поскольку он не мог удерживать на ней концентрацию. Но урод не потерял сознание от боли, как Грулев, чья рука когда‑то познала вкус моей «шаровой молнии».

А вот одна из наблюдавших за нашей ссорой девчонок отключилась. Благо её успела подхватить подруга. Она уложила её на тротуар, бросив перепуганный взгляд на Владлену Велимировну, вырвавшуюся из павильона.

– Что здесь происходит⁈ – сразу же выпалила она, грозно хмуря чёрные брови.

– Этот старик… грёбаный ублюдок… он подло атаковал меня, а перед этим угрожал мне, требовал, чтобы я отказался от любви к тебе! – сквозь стиснутые от боли зубы простонал усатый козёл, корчась на асфальте.

Хрен знает на что он рассчитывал, как собирался доказывать свои слова, но, видимо, на подобные глупые обвинения его толкнули злые эмоции, раздирающие душу.

Владлена даже ничего не стала спрашивать у меня. Ей хватило всего одного взгляда на моё хмурое лицо, да еще секунду она изучала мордашку девчонки. Та хоть и была напугана, но её глаза загорелись негодованием.

– Ты лжёшь, Пётр! Ты сам подкараулил Зверева и угрожал ему, а он проучил тебя, идиота! – прошипела Велимировна, склонившись над стонущим гадом.

Платье настолько вызывающе натянулось на её пятой точке, что я, несмотря на всё произошедшее, почувствовал сексуальное желание.

– Нет, любимая, нет… – пролепетал тот, кривясь от боли.

– Не называй меня так! Между нами ничего нет, придурок! Ты мне и тогда не был нужен, а сейчас тем более! Ты не только ревнивый баран, но и подлый лжец! – прорычала декан и выпрямилась, плюнув на усатого.

Мне на миг стало жаль его, но тут же это глупое чувство испарилось, стоило вспомнить, как он себя вёл.

– Нет! – по‑волчьи завыл отвергнутый мерзавец, протянув к ней дрожащую руку. – Я люблю тебя! Это всё было для тебя! Прости меня, милая! Ревность совсем одолела мой воспалённый разум, но я исправлюсь, клянусь! Дай мне шанс! Не гони меня!

– Не смей приближаться ко мне, иначе я упеку тебя в психиатрическую больницу, – жестоко процедила Владлена, резко развернулась и пошла прочь.

Её каблуки застучали как похоронный марш, пока все надежды усача укладывались в могилу.

– Вернись! Умоляю! Хотя бы окажи мне помощь… Нога… так больно… – простонал парень.

Но та даже не обернулась. И тогда он скорчился и заплакал. Здоровенный детина хныкал как ребёнок. Но в моей душе не было ни капельки злорадства или презрения. Во рту даже будто бы появился привкус тлена.

Я зашарил рукой по карманам и вытащил оба пузырька с зельями здоровья. Молча поставил их подле парня, скорчившегося в позе эмбриона, и пошёл в сторону дороги.

– Почему… Зверев… – ударил меня в спину его тоскливый шёпот, похожий на шелест ветра среди могильных крестов, – почему вы, а не я? Что в вас есть такого? Почему она следит за вами взглядом, ловит каждое ваше слово, жест? Почему кусает губы, как девчонка, ревнует и бесится? Чем вы так околдовали её?

– Тем, что она мне не нужна, – горько усмехнулся я, не сбавляя шага.

Мне не составило труда миновать шеренгу тополей и двинуться вдоль дороги по тротуару. Немногочисленные прохожие не обращали на меня никакого внимания, а прохладный ветерок с Невы игрался с растрепавшимися волосами и бородой.

Дыхание постепенно успокоилось, как и сердце. Мозг сразу же начал размышлять на сугубо банальную тему – аукнется ли мне то, что я сделал с ногой Петра? Вряд ли. Даже если он напишет на меня заявление в полицию, то да, конечно, начнётся расследование, но выяснится, что я просто защищался. Мне точно ничего не будет. А вот если я напишу на Петра, то ему явно что‑то прилетит за нападение на аристократа. Однако я этого делать не стану. Не по‑ведьмаковски это. Он и так получил сполна.

Вздохнув, я поймал такси и без каких‑либо проблем добрался до Васильевского острова. И только войдя в особняк Зверевых, слегка расслабился, подумав, что гипотетическое покушение обошло меня стороной, хотя я и виделся с де Туром. Может, всё‑таки два предыдущих никак не связаны с ним? Простое совпадение? Ладно, поживём – увидим.

А пока я отправился в свою комнату по тёмному особняку. Но даже мрак не мог скрыть того, что дом преобразился в лучшую сторону. Служанка Прасковья постаралась на славу. Я даже хотел сгонять в её комнату и сказать спасибо, но услышал из‑за её двери богатырский храп и отказался от своей идеи.