Павел же нашёлся не в кафе, а возле него. Он взвинченно расхаживал туда-сюда перед панорамным окном, но сразу же расплылся в улыбке, увидев меня, остановившегося возле тротуара.

— Деда! — завопил он, пугая голубей, а затем кинулся ко мне. — Ты победил! Выиграл!

— Знаю, я ведь тоже там был и всё видел. Ты меня не заметил? — усмехнулся я, не став глушить мотор, а потом сунул пакет с трофеями из Лабиринта внуку, восторженно хлопающему глазами. — На, продай поскорее, пока не начали портиться. А мне ехать надо.

— Куда⁈ — опешил он, взяв пакет. — Ты же только что из Лабиринта! Тебе надо отдохнуть, поспать.

— Я сплю, когда моргаю.

— Деда, опять твои шуточки, — нахмурился внук, но через миг радостно прострекотал: — Ты видел новый рейтинг нашей семьи? Мы теперь на восьмидесятом месте в бронзовом списке!

— Всего на двадцать мест поднялись? Что-то маловато. Надо ускоряться. И ты ускоряйся, а то мои трофеи сейчас протухнут.

— Рядом есть местечко, где их можно продать. Я мигом, только попрощаюсь.

— Постой, запиши список ингредиентов, которые мне нужны к вечеру.

Тот занес в телефон продиктованные мной названия и дернул щекой:

— Ого, дорого выйдет. Но, ладно, чего уж там. Если тебе нужно.

— Нужно. Всё, беги.

Внук кивнул и влетел в кафе.

Мне не составило труда увидеть сквозь панорамное окно блондинку Миронову, сидящую рядом с Владленой. Внучок подскочил как раз к студентке, что-то ей протараторив.

Велимировна грациозно встала и вышла из кафе, небрежно улыбнувшись мне.

— Поздравляю, Игнатий! Ты снова удивил меня, — произнесла она, поправив чёрные как вороново крыло волосы, спадающие на её изящные плечи.

Пара подростков загляделась на её оттопыренный зад и едва не врезалась в газетный киоск. В общем, декан, как всегда, разила красотой наповал.

— Удивил? Чем же? — озадаченно вскинул я бровь. — Неужто ты не верила в то, что я выиграю?

— Признаться, был такой грешок, — с сухим смешком проронила она, глядя на меня из-под полуопущенных длинных ресниц. — И я больше не осуждаю тебя за то, что ты сделал на дуэли. Всё поняла. Хотя ты и выглядел тогда, как кровожадный маньяк, алчущий человеческой крови.

— Я не люблю марать руки в человеческой крови. Берегу душу как умею, а то боженька накажет.

— Бога нет, как и души, — фыркнула она, поглядев на меня как на тёмного крестьянина, верящего во всё подряд.

Эх, будь у неё «истинное зрение», позволяющее видеть души, может, она бы думала иначе.

— Тогда продай мне душу… Клянусь, дам кучу денег, перепишу на тебя особняк и буду прислуживать до конца своих дней, — хитро посмотрел я на неё. — Просто скажи вслух, что продаёшь мне душу. Ну же!.. Её же всё равно нет!

Женщина нахмурила лоб, облизала сочные губы и гордо заявила:

— Я не собираюсь играть в твои игры! Лучше скажи, ты причастен к тому, что барон вместо трофеев притащил сраные плоды дерева Тик-тик?

— Как можно подумать такое о дедушке, который вот-вот засветится от святости? — усмехнулся я и выкрутил ручку газа.

Мотоцикл с рёвом рванул с места. Но всё же я успел почувствовать пристальный взгляд Владлены — удивлённый, озадаченный и недовольный тем, что она не могла понять, почему Зверев вдруг стал таким…

— То ли ещё будет! — усмехнулся я, одной рукой надев-таки шлем.

А что до барона Крылова… Конечно, он способен сообразить, что произошло с его трофеями. А может, и неспособен. Ну, скоро узнаю.

Пока же я отправился на Васильевский остров. Внук всё-таки был прав. Надо бы мне передохнуть.

Двух часов сна мне вполне хватило, а затем я снова вскочил на своего резвого стального скакуна и помчался по вечерней столице в район Петропавловской крепости. Рядом с ней находился тринадцатый отдел, где меня ждали на разговор, если верить эсэмэске бородача, который был в «Музее водки».

— Кажись, сюда, — пробормотал я, остановившись на парковке перед четырёхэтажным приземистым зданием серого цвета.

Все окна оказались забраны решётками и зашторены. Дверь была такой, что её не каждый Халк смог бы выбить. А на крыльце курила парочка хмурых мужчин с многоярусными мешками под глазами.

Веяло от этого здания чем-то нехорошим, заставляющим просеивать память на предмет всяких грешков, за которые могут упечь в темницу.

Кажется, даже чайки предпочитали облетать это место стороной, а вот вороны наоборот приглашающе каркали с жестяной крыши.

— Ладно, я же опытный ведьмак, чего мне опасаться? Я в таких местах побывал, рядом с которыми эта шарашкина контора выглядит бутик-отелем, — пробормотал я, слёз с мотоцикла и направился к крыльцу.

Однако с каждым шагом в груди росло предчувствие чего-то нехорошего.

Конечно, в отделе встретили меня не хлебом и солью, а въедливыми взглядами, словно прикидывали, в какую пыточную стоит отправить мою скромную персону. Однако, когда я объяснил зачем пожаловал, меня проводили всего лишь в пропахший табаком кабинет, а не в камеру.

Правда, выглядел кабинет весьма удручающе: без окон, всего с одним шкафом и свисающей с потрескавшегося потолка лампочкой в жестяном абажуре. Её свет падал на истёртый ковёр под ногами, прямоугольный стол в центре, табуретку и потрёпанное кожаное кресло.

– Сейчас вами займутся, – бросил сопровождавший меня человек и вышел.

Но практически сразу вошёл худой лысый мужчина в потёртом на локтях коричневом пиджаке и помятых брюках. Его колючие глаза сразу впились в меня изучающим взглядом, а крепкие ногти почесали ввалившуюся щеку с жёсткой щетиной, посеребрённой сединой.

– Присаживайтесь, Игнатий Николаевич, мы вас уже заждались, – прохрипел он прокуренным голосом.

Его костлявую бледную физиономию распорола ухмылка, подобная ржавой опасной бритве.

– Благодарю, – бросил я и уселся в кожаное кресло.

Мужчина хмуро глянул на оставшуюся для него табуретку, высунулся из кабинета и крикнул:

– Принесите сюда стул! – потом закрыл дверь и сказал, заложив руки за спину: – Итак, Игнатий Николаевич, давайте‑ка кое‑что выясним. У нас есть подозрения, что вы лгали…

– А вы, собственно, кто? Представьтесь, прежде чем обвинять меня во лжи

– Я, как вы наверняка поняли, человек из органов…

– Все люди из органов. Учиться надо было лучше, юноша, – перебил я его, стремясь вывести из равновесия.

Похоже, он хочет надавить на меня, чтобы я морально прогнулся, растерялся и выложил ему всю правду. Плавали, знаем.

«Юноша» провёл ладонью по лысине и холодно прохрипел:

– Капитан Георгий Францевич из рода Юровых. И не советую вам, Игнатий Николаевич, перебивать меня. Вы не в том положении…

– Я в замечательном положении. Тепло, сухо, сижу на кресле и мухи не кусают.

Тот резко открыл рот, но в этот миг кто‑то постучал в дверь. Юров чертыхнулся и распахнул её, взял кресло из рук паренька в серо‑чёрной форме и поставил его напротив меня около стола.

Паренёк же закрыл дверь с той стороны, успев бросить малость испуганный взгляд на Георгия Францевича, усевшегося в кресло.

Юров чиркнул зажигалкой, закурил сигарету и прохрипел, выпустив изо рта облако дыма:

– У меня мало времени, Игнатий Николаевич, так что сразу говорите правду. Отложите все свои остроты и аристократические замашки. В этом кабинете даже у графов языки очень быстро развязывались, хотя они сперва грозили, что пожалуются самому императору. Но как раз император и дал мне очень большие полномочия, чтобы я защищал империю от всех ужасов Лабиринта. А вы даже не представляете себе, что такое Лабиринт и на что он способен, как влияет на людей.

Его лицо затвердело, а взгляд стал тяжёлым как сталь. Но на меня его слова не произвели никакого впечатления. Это капитан не знал, что такое Лабиринт и на что он способен. А я исходил его вдоль и поперёк, заглядывал в колодцы ужаса, перешёл вброд реки крови и хохотал, глядя в лицо смерти.