Шмидт дёрнул головой, как от пощёчины и набычился.
– Игнатий Николаевич, не переоценивайте свою значимость. Вы никто, чуть больше, чем пустое место. Вас легко можно заменить. Извольте выполнять мои приказы, иначе тринадцатый отдел избавится от вас, и вы не получите от князя никакого вознаграждения.
– Знаете, в чём между нами разница? Я служу простым людям, и не за деньги да вознаграждения, а по убеждению. А вас заботят лишь награды, новые звёздочки и своевременно выполненные приказы.
Шмидт скрипнул зубами в звенящей тишине, а его подчинённые даже с некоторым уважением посмотрели на меня.
– Я представляю князя, переча мне – вы перечите ему, – угрожающе сказал он, наливаясь краснотой.
– Вы, видимо, забыли, что князь Корчинский недавно во всеуслышанье заявил под взглядами телекамер, что сотрудники тринадцатого отдела – это самое главное для него. Их комфорт, моральное и физическое состояние. А вы бедного раненого дедушку держите в сырой комнате. Кажется, вы плохо служите князю, – усмехнулся я, откинув корпус назад.
Конечно, Корчинскому было плевать на сотрудников, но Шмидт не мог об этом сказать. Потому он кисло скривился, словно хлебнул прокисших щей.
А я почувствовал волну моральной поддержки, прилетевшую от Котовой. Той явно понравилось, как я осадил распоясавшегося самодура.
Однако Шмидт не собирался сдаваться, пожевал губы и хотел что‑то сказать, но вдруг до нас долетел рассерженный бас Барсова:
– Да пропустите меня, вашу мать! Там мои люди!
Полковник прорвался через все преграды и влетел в помещение. Его тяжёлое дыхание и раскрасневшаяся усталая физиономия вызвали у Фёдорова вымученную улыбку.
– Господин Шмидт, дайте моим сотрудникам пять минут перекурить, и потом, клянусь, они вам все подробно расскажут! – выпалил Барсов, глянув на седоусого.
Тот мигом понял, что это его шанс восстановить пошатнувшийся авторитет.
– Если вы клянётесь, то пусть будет по‑вашему, Барсов. Вам я не могу отказать, – с наигранным уважением в голосе проговорил карьерист и резко развернулся, бросив своим подчинённым: – Одежду и все вещи прибывших из Лабиринта доставить в мой микроавтобус. Туда же привести Зверева.
Шмидт вышел прежде, чем я успел что‑то сказать.
– Как это все вещи⁈ – возмутилась рыжая, грозно засопев. – Я голая, что ли, останусь?
Прихвостни усача переглянулись, а затем самый сообразительный из них протянул:
– Ну, до нижнего белья. Извините, сударыня, но дело государственной важности. Придётся потерпеть.
– Просто князь боится, что мы умыкнем нечто важное, добытое в Лабиринте, – негромко сказал я, изобразив усмешку.
Служивые сделали вид, что не расслышали моих слов.
Полковник же чуть ли не с мольбой в красных глазах посмотрел на меня, всем своим видом показывая, чтобы я не ерепенился.
А как тут не ерепениться, ежели в рюкзаке притаился чёрный шар? Мне совсем не хотелось с ним расставаться. Однако мимо этих чертей его хрен пронесёшь… Те следили за мной, как за самым ловким ворюгой, способным украсть трусики прям с императрицы так, что она даже и не заметит этого.
И хоть моё сердце обливалось кровью, из помещения я вышел лишь в трусах и носках, оставив внутри все остальные вещи. И даже на стриптиз Котовой не посмотрел. Подчинённые Шмидта попросили мужчин раздеться первыми. Эх…
Но зато я наконец‑то попал к дежурному магу жизни и получил магическую помощь, убравшую все мои гематомы и раны, а потом пошёл в раздевалку. Там я отмылся и напялил свой джинсовый костюм. Взял телефон.
Никто мне не звонил за время моего нахождения в Лабиринте, но пришли два сообщения. Первое было от Павлушки. Он написал, что после вчерашнего шоу род Зверевых поднялся в бронзовом списке на семидесятое место.
Зараза, всего на пять мест! Маловато. Видимо, шоу не особо топовое. Надо ускоряться, а то не успею попасть в золотой список до открытия прохода, ведущего в руины Разбитой Головы.
Пока же я прочитал второе сообщение. Оно было от Владлены Велимировны. Та спрашивала, как прошло моё пустяковое дело.
– Волнуется, – усмехнулся я и написал, что всё тип‑топ.
А потом и сам заволновался – как там мой черныш?
В этот миг в раздевалку заглянул один из прихвостней усача.
– Зверев, позвольте сопроводить вас в машину господина Шмидта, – произнёс он, додумавшись, что со мной лучше вести себя вежливо.
– Пойдём, – хмуро выдал я и покинул раздевалку.
Служивый вместе со мной вышел из башенки, окунувшись в самый разгар необычайно тёплого и ясного утра. Солнце приветливо светило с голубых небес, чирикали воробьи, а воздух пах пылью, штукатуркой и листвой.
И только как бельмо на глазу возле тротуара чернел бронированный микроавтобус. Его дверь автоматически отошла в сторону, пропуская меня в салон. Там красовались два мягких длинных сиденья и небольшой столик между ними. На нём уже горкой громоздилось всё, что добыла наша группа, когда мы бежали по коридорам и залам храма, сокрытого в горе. Однако чёрный шар не поблёскивал среди «сувениров».
– Присаживайтесь, – кивнул на одно из сидений Шмидт, восседая на другом.
Я молча плюхнулся на него и поправил мокрую после душа бороду. Пара капель упала на керамическую раскрашенную пластинку, лежащую на столе. На ней смуглокожие, черноглазые и черноволосые мужчины с идеальными чертами лица предавались грабежу и насилию.
В душе вспыхнул застарелый гнев, но я тут же подавил его и бесстрастно произнёс, глянув на усача, злорадно наблюдавшего за мной:
– Люблю тишину, но она затянулась.
– О‑о‑о, теперь вы сами хотите поговорить, Игнатий Николаевич. И что‑то вы уже не так веселы.
– Тот, кто постоянно вёсел, наверное, дурачок, – парировал я и покрутил пальцем у виска.
– Зверев, вы мне не нравитесь, давно не нравитесь…
– Значит, я всё делаю правильно.
– Не перебивайте меня, а выслушайте до конца! В моих силах сделать вашу жизнь невыносимой, но надо признать, что вы бываете полезны. Однако жизнь устроена так, что одни таскают каштаны из огня, а другие получают ордена и звания, поднимающие рейтинг рода. Так вот я могу помочь вам стать тем, кто получает награды, ежели вы будете лояльны мне. Я начинал простым сотрудником тринадцатого отдела, а теперь князь доверяет мне самые важные дела!
Шмидт самодовольно откинулся на спинку сиденья.
– Так задорого меня ещё не покупали, – саркастично фыркнул я, глянув за окно, где промчался кабриолет, грохочущий музыкой.
Перепуганные голуби взлетели с тротуара и уселись на черепичные крыши пятиэтажных домов.
– Вы отказываетесь, Зверев? Зря. Жизнь ничему вас не научила, – покачал он головой и следом заявил: – А ведь вы разрушили бесценный храм в Лабиринте, статую…
– Не благодарите. Я сделал это от чистого сердца.
– Империя потеряла невероятный источник знаний. Князю это не понравится, – раздвинул губы в холодной полуулыбке Шмидт, взяв со стола свиток из тонкой кожи.
Он принялся крутить его в пальцах, мимолётом рассматривая, дабы показать, что разговор со мной начал его утомлять.
– Вы мастер выворачивать факты, Шмидт. Даже восхищение берёт. Вы ведь и сами понимаете, что в разрушении храма никто не виноват. Так легли карты, – философски пожал я плечами и глянул на двадцатисантиметровую фигурку пузатого йети. – Но мы вернулись не с пустыми руками. Князю понравятся эти «сувениры». Учёные смогут изучить их.
– Половина из этих вещей – хлам, – сморщил нос Шмидт, брезгливо взяв в руки фигурку йети, испещрённую трещинами. – Конкретно этот уродец не имеет никакой ценности. Вы бы могли прихватить что‑то более интересное.
– Ох, простите великодушно. Мне некогда было выбирать. Я, знаете ли, спасал свою жизнь. И ничего это не уродец. Я бы такого в спальне поставил на память.
Шмидт криво усмехнулся, почесал висок и иронично проронил, придвинув ко мне пузатую фигурку:
– Меняю этот выдающийся образчик искусства на честный рассказ о том, как вы спасли своих коллег. Да плюс вспомните о Барсове. Он клялся, что его сотрудники все мне расскажут, а вы один из них… пока, по крайней мере.
