Мы с Шаруканом смотрели, как осторожно уселся рядом с бедной девушкой Рома, первый сын Всеслава. И завёл какой-то неслышный нам разговор. Не со старшей, то и дело поглядывавшей на них, но без ревности или злости, а с видимой тревогой за сестру. Не с младшей, что без умолку трещала с Глебом, и явно на какие-то околохоккейные темы, судя по шарфу с символикой «Полоцких Волков» на её шее. А именно со средней, скромной незаметной молчуньей Аксулу́, чьё имя переводилось на русский как «белая красавица». Светлые густые соломенные волосы и небольшой участок небесно-голубой радужки левого глаза, что ещё не был полностью перекрыт опухолью, белой её считать вполне позволяли. Но красавицей бедняжку вряд ли назвал бы кто-то, кроме близкой родни. И, пожалуй, меня. Потому что план операции в голове рисовался уже вполне отчётливо.

— Тоже ножами резать станешь? — вроде бы привычно скупо спросил хан. Но тревога за любимицу проскочила-таки в голосе.

— Это же не прыщик, его ногтями не выдавить, — развёл руками Всеслав. — Я выберу самый малый скальпель, Шарукан. И шить буду не шёлком, а самым тонким кетгутом.

— Что это такое? — уточнил степной вождь про значение незнакомого слова.

— Если проще говорить — живая нить. Она сама исчезает в ране. Помнишь отару, что твои люди пригнали по осени? — Чародей дождался утвердительного кивка и продолжил. — У одной из белых овец я взял нужные ткани из внутренностей. Вымочил их в крепком настое белой золы. Очистил скребком до нужного качества. Спрял нити, которые потом нужное время продержал в уксусе и том живом огне, из которого монахи навострились такие вкусные настойки делать. Потом прожёг в специальном чане, где горячий воздух не пересушил нити, но сделал их безопасными и пригодными для использования.

Шарукан слушал очень внимательно, иногда кивая. А я будто заново пережил всю эту мороку с кетгутом и ещё раз порадовался от всей души, что делали мы всё вместе с Феодосием, и теперь за производство шовного материала отвечали уже монахи. Я и первый-то опыт еле пережил. Даже мои, натренированные, казалось бы, за долгую первую жизнь, терпение и мелкая моторика начинали сбоить. Но результат порадовал — швы и впрямь рассасывались, и следы оставляли не в пример лучше, чем после шёлка. Феодосий испросил разрешения на производство кетгута в промышленных масштабах и получил его. В обмен на обещание всю торговлю вести строго через Глеба. Тут уж князь понимал больше моего, я и не лез.

— Ты великий лекарь, мудрец и чародей, — подумав, резюмировал хан. И, поскольку прозвучало это как тост, а Домна как раз наполнила нам маленькие, на один глото́к, ку́бочки-лафитнички, мы сразу и выпили.

И лишь под самый вечер, когда налюбовались крошечным чёрно-буро-серебристым меховым конвертиком-коконом для новорожденного, что нашёлся на дне чудесного сундука, Дарёнка в ложнице примеряла, красуясь перед мужем, волшебную шубу на голое тело, а Рогволд крепко спал, в дверь поскреблись.

— Кто? — спокойный и расслабленный голос полуголого Чародея никак не вязался с тем, как он неслышно вмиг переставил жену подальше от входа, а сам наоборот замер так, чтобы удару правой в дверном проёме ничего не помешало. Выросший же словно сам собой в руке отцов меч на голос вполне походил. Предельным, смертельным, пока выжидавшим спокойствием.

— Я, Слав, — раздался тихий полушёпот-полусвист Рыси. Такой и с двух шагов не услышишь.

Дверь открылась бесшумно, так, как умела только в крепких руках нетопырей.

— Прости, друже, и ты, Дарён, извини, неотложное дело, самому не скумекать мне, — глаза Гната скользнули по босой ступне княгини, что выглядывала из-под длинной шубы, и тут же метнулись в сторону и вверх. Скажи кто другой, что Рысь умеет смущаться — я ни за что бы не поверил.

— Вести с запада, друже. Наши все уже ждут сидят, и ещё Буривоя я позвал.

— Верно всё сделал, Гнатка. Ложись, Дарёнушка, засыпай. Чую, дело небыстрое, — Чародей, проходя мимо, погладил жену по волосам и неслышно поцеловал в щёку, тут же подхватив с лавки рубаху и свитку.

И как в воду глядел опять.

А наутро я гонял по льду, под внимательными взглядами черниговцев и кыпчаков. Святославова дружина вчера Ставру, видимо, не поверила, и теперь являла собой наглядное доказательство того, насколько именно лекарство от яда отличается дозировкой. Глаза были одинаково узкими, а морды — круглыми у гостей что с юга, что с севера.

Отряды ледняков следили и повторяли движения чётко, по-военному. Только «Стражи» больше волновались и спешили, в отличие от «Лесников». Поэтому в победе Буривоевых я почти не сомневался. Хоккей, ну, то есть ледня́ — это же почти как бокс. Это вам не шахматы, тут думать надо, а не нервничать.

Они их, конечно, размотали. Со счётом 8−1, причём до последних минут вели всухую. «Шайба престижа» влетела в тулуп ворот вместе со «Стражем», который только что не в зубах её туда затащил. А я только ещё раз порадовался, что мы решили делать ворота именно такими. Пусть ни разу не прозрачные, зато долгоиграющие. Сети здешние, даже вдвое-втрое сложенные, деревянная шайба с выжженным клеймом прошибала навылет элементарно.

С клеймом тоже Глеб подсуетился. Напилить из полена калиброванных низких цилиндриков и выварить их в масле смог бы любой дурак. А вот сделать так, чтобы на обеих сторонах красовались совершенно одинаковые символы Полоцких князей, ещё от пращура Рогволда пошедшие, а то и раньше сильно, было мало кому доступно. Хитрый узор, похожий не то на двух птиц, летящих навстречу друг другу, не то на стилизованную звезду, которая могла быть одновременно и пяти- и шестиконечной, на простом дереве вы́резать и то было трудно. Даже Свен, мастеря пресс для нанесения клейма-клише одновременно с обеих сторон, избухтелся. Пришлось задобрить его идеей неэлектро-электровафельницы из моего времени. Задумка эта была влёт подхвачена его ушлой женой и её сестрой, и клетчатые-решётчатые лакомства, подаваемые с мёдом, сметаной, сыром, солёной рыбой или вареньем сразу понравились горожанам. А дел-то было: две половинки плитки из правильно обожжённой глины, да железный штырёк в проушинах, чтоб не разваливалась конструкция, когда крышку поднимали.

Пресс для шайб был сложнее и глины там не было. Клише для символа-родового герба выглаживал ювелир-златокузнец Фома, два полных дня. Но вышло просто великолепно. И один этот звёздный рельеф на простых дубовых кругляшках, такой же, как на щитах и стягах княжьей дружины, сразу делал шайбы чуть ли не волшебными. И продавать их позволял в пять, а то все десять концов дороже обычных. И подделать его, Фома ручался, в Киеве могли от силы два человека, и один из них — Свен. Мы с князем видели своими глазами, как одухотворённо пинали в одном углу торговой площади какого-то ловчилу, уверявшего, что на его шайбах узор правильный. Хоть и был он нанесён только с одной стороны, и на печать Всеславову немного походил, пожалуй, только если наощупь.

Половина утра ушла на тренировку. Вторая — на повторный анализ донесений с запада, планирование и организацию поддерживающих и отвлекающих мероприятий. Старики смотрели на князя с восхищением, когда он коротко и решительно отдавал приказы, а потом, иногда, сочтя нужным, пояснял их. Буривой, будто прописавшийся в «Ставке» за эти два дня, как родной, только что слёзы умиления не утирал бородой. Кулаками утирал, тёмными, жилистыми и изрубленными в далёких битвах прошлого.

Финал назначили на первую половину дня. После обедни народ повалил на берег так, будто там ожидалось Второе Пришествие или принародное сожжение Изяслава. Страшно представить, но даже наш ВИП-коридор, устроенный Ждановыми богатырями в шлемах и кольчугах, чуть покачивался от волновавшихся вне его народных масс. По моему твёрдому убеждению, этих покачнуть могло только землетрясение баллов на восемь. Накал страстей был налицо.