Я тут же вспомнил порошочки Ермоловой и саблю Вяземского. Да и мой дюссак, который аспиденышей рубил — тоже из этой оперы. Все-таки индивидуальный подход решает! В плане экипировки надеяться нужно на себя, а не на то, что дядя в форме о тебе позаботится…

— Такая работа, — откликнулся Голицын. — Всегда пожалуйста. Второй тост, господа! За родителей — мам и пап — и за отцов-командиров, конечно! Ура, ура, ура-а-а!!!

Встали, выпили. В конце концов — действие символическое, крепость сидра — от двух до восьми градусов, в этом «Торкотинском» — кажется, три. Потом Оболенский достал откуда-то гитару, и в ход пошли романсы — «Белой акации гроздья душистые», «Я возвращаю ваш портрет» и «Очи черные». Голицын спел про «Любимый город» — Тиля Бернеса, а Слащев — «Работа у нас такая», которую считали чем-то вроде неофициального гимна опричных полков. На строчке про «снег и ветер, и звезд ночной полет» у меня внутри что-то дернулось и я пообещал себе покопаться в шкафу Руслана Королева на эту тему. Вполне могло оказаться, что и тут наследили попаданцы: как я понял, именно в песенном творчестве их влияние на наш мир было особенно велико.

Общались, смеялись, немножко выпивали, много ели, вспоминали пережитое: раскачку, инцидент, рейд к эпицентру… Потом Слащев расщедрился и решил научить нас всех самому эффективному и самому простому из заклинаний своего не-стихийного арсенала.

— Смотри через эфир — видишь? Вот изнутри, отсюда, гонишь к кончикам пальцев, и потом ладони — р-раз, как в стенку уперлись! И повторяешь: «scutum universale contra omnes impetus genera!» Гляди, гляди как волна идет, от солнечного сплетения… Во-о-от, а теперь швырни в меня тарелку!

— Дз-з-занг! — тарелка отлетела от невидимой преграды, и в месте столкновения что-то заискрило.

Слащев удовлетворенно кивнул, щелкнул пальцами и сказал:

— А теперь давайте по очереди, господа юнкера. Будете тренироваться, а мы станем в вас швырять всем подряд!

В общем, уровень дичи нарастал, но мне нравилось. Щит Слащева был не последним: Марков показал, как на десяток минут зачаровать насекомое на выполнение простого задания («Insect, obedite mihi statim!»), Алексеев — щеголь и чистюля — обучил нас приводить себя в порядок без шампуня, душа и прочей бодяги («Pellem mundam, capillos mundos, ungues mundos et dentes mundos!»!)

В общем — расщедрились господа офицеры, а я спросил, попробовав каждую из техник:

— А почему все-таки латынь? У вас — латынь, в колледже — латынь… Вроде же обычно на квенья заклинания читают?

— Опричник — и на высокоэльдарском? Титов, не гони пургу, — отмахнулись офицеры. — Это только всякие соевые фрики из мегаполисов ассоциируют латынь с Арагоном. У них вообще — что ни слово, то про геноцид, дискриминацию или расизм, хотя сами при виде снага носы морщат… Пошли они на хрен со своими предрассудками. Латынь — язык первой империи людей и частично — Второй, а Государство Российское — Третья Империя, а Четвертой не бывать! Зачем нам авалонская хренотень, если есть свое наследие?

Ну, тут я бы мог с ними поспорить: Арагон, например, считал именно себя Третьей Империей Людей, да и Оттоманская Порта — тоже причисляла себя к наследникам Второй Империи, хотя и стала, по сути, ее разрушителем… Но это — вопросы истории и политики. А что касается насущного, так три действенных магических техники, которыми даже пустоцвет может пользоваться — это прибыток чуть ли не более весомый, чем двадцать… Ладно, уже — восемнадцать тысяч премии! В нашем мире магия куда весомее денег.

Когда все было выпито-съедено, мы выбрались в атриум — воздухом перед сном подышать, и тут меня настиг Аста.

— Пойдем, я скажу тебе кое-что, юный герой, — урук вывалился откуда-то из темноты и уставился на меня своим единственным горящим глазом. — У меня есть откровение для тебя!

— С фига ли я герой? — выпучился на него я. — Аста, ты в порядке вообще?

— О! — сказал он. — Я теперь Провидец, соображаешь? Я реально вижу будущее!

— Это как? — удивился я.

— Смотри, щас на счет три кто-то навернется с крыльца! — он стал загибать пальцы: — Раз! Два! Три!

— Япона мать! — заорал Марков и кубарем полетел со ступенек. — Какой кретин оставил здесь швабру? Шомполами запорю!

Боевой подпоручик отряхивался и матерился, но, похоже, сильно не пострадал. Я смотрел на Асту, как на восьмое чудо света. Урук развел руками:

— Я теперь вижу будущее, прикинь? Я позвонил одному умному орку — Сагдей его зовут, Сагдей Лучник! Так вот, он послушал, чего там со мной произошло: ясень, выбитый глаз, проткнутое туловище, Хтонь… И сказал, что я инициировался как Провидец. И похер, что я черный урук. Теперь я иногда вижу будущее, гарн!

— Ого! И что — мое будущее увидел? — поинтересовался я.

— Ну… Парочку будущих, — орк почесал затылок. — Моргот знает, что у тебя за такая жизня впереди! Но что-то я тебе должен рассказать! Пошли отойдем!

Мы отошли, и я заметил, как провожает нас странным взглядом Голицын. Может — волновался за меня, а может — подозревал Асту в чем-то крамольном. Но поручик ничего не сказал и препятствовать нам не стал, так что мы спрятались в темном углу у Северной башни, и черный урук на минуту прикрыл глаз, как будто вспоминая, а потом выдал:

— Самое важное: старик в гробу не мертвый! Его можно подлечить! Понял?

— Ничего не понял. Но запомнил. Лечить старика в гробу, — покивал я.

— Дебил, пушдуг багронк! Я так не сказал! Я сказал: МОЖНО подлечить. А можно не подлечивать. Тебе решать, аш глоб рхишк! — он ткнул мне в лоб пальцем.

Я его руку отбил в сторону и кивнул:

— Ладно, мне решать, лечить старика в гробу, или нет, запомнил.

— Бурзум бубхош, еще чего-то было, ща-а-ас! — он сунул пятерни себе в волосы и дернул изо все сил. — А! Да! Мосты двигаются, вот! Мосты можно двигать!

— Задолбал, — сказал я. — Аста! Какой толк с твоих предсказаний, если ты втираешь мне какую-то дичь? Давай, я лучше тебя шоколадкой угощу?

— Миха, ты ж меня спас! А я как тебя не спасу? — видеть черного урука растерянным для меня было в новинку. Наверное — много для кого это было бы в новинку. — Я ж это… Я ж знаю — просто объяснить не могу! Ладно, ты, главное, запомни, что я говорю, может, в нужный момент оно тебе поможет, а? Оно ж от всего сердца, понимаешь?

Мне его даже как-то жалко стало, так что я поспешил успокоить орка:

— Я запомнил. Старик в гробу, движущиеся мосты. Все? Или еще что-нибудь?

— Ну, не всё… Еще вот такое скажу: если засомневаешься в нем, спроси, как помер папаша князя Владимира, и смотри другим взглядом! — проговорил Аста. — Ну, всё, теперь всё, точно. Чем мог — помог, я пошел. Досвидос!

И вдруг, в четыре больших шага разогнавшись, ухватился за какое-то едва видимое углубление в стене, одним движением оказался на куртине — и перемахнул через нее наружу. Спустя секунду послышался грохот его ботинок по дамбе, потом — плеск. Офигеть! «Досвидос», реально? Он что — решил переплыть Черное Болото? Хотя — он же урук! Ему пофиг.

Куда он свалил? Какой старик в гробу? Почему мосты должны двигаться? И какого князя Владимира он имеет в виду — Красное Солнышко? А может — Мономаха? У Красного Солнышка папашку печенеги завалили и чашу сделали, а у Мономаха кто папашей был — Всеволод Ярославич? Он как помер? И зачем мне эта информация от кого-то не пойми кого? Озадаченный, я стоял под ночным небом и пытался осознать — что это было?

Похоже, в конце хтонической практики «что это было?» — стало основным лейтмотивом для моего бедного мозга.

— Титов! — раздался голос Голицына. — Тут, похоже, по твою душу приехали.

Сказать, что я был удивлен — это ничего не сказать! По мою душу? С какого перепуга? Мало мне урука, теперь еще непонятная зараза…

— Господин поручик? — я подбежал к нему так быстро, как только мог после обильного ночного пиршества.

— От ворот докладывают: у дамбы на катере с воздушной подушкой — капитан Барбашин, из Кавказского полка, — в голосе Голицына слышалось недоумение. — Твой куратор. Мол, свидетелем по делу Роксаны Розен тебя желает видеть его светлость князь Воронцов…