Патриарх обернулся на зов, не успев завершить «кричалку» любимого отряда, ту самую, про «волки — уу-у!», всем видом показывая готовность приступить к исполнению пастырского долга.
— Чего это я тороплюсь? Я не тороплюсь вовсе! — пошёл на попятную князь Черниговский, резко сбавив и тон, и обороты.
— Ну тогда сиди и не мешай игру смотреть! А то вишь ты, Ставру свет Годиновичу он указывать взялся, как суд вершить, — буркнул Рысь, жестами давая понять патриарху Всея Руси, что ложная, мол, тревога. Не надо пока последнюю волю принимать, не надо исповедовать-соборовать, поживёт ещё Святослав Ярославич, передумал помирать.
Этот Кубок выходил невероятным по всем статьям. И по продолжительности, и по числу команд-участниц, и по количеству зрителей, и по призовому фонду. Впервые в этот раз решили дополнить переходящий трофей скучными русскими гривнами. Но весть об этом, кажется, только добавила азарта чемпионату. В прошлые разы в кураже и спортивной злости недостатка, ясное дело, тоже не было, но на этот раз было что-то и вовсе феноменальное.
Глеб, как и предсказывал-подозревал Всеслав, успел озаботиться всем, от возведения стадионов-трибун, «лавок горой», до изготовления фанатского инвентаря и прочей сувенирной продукции. Удивляло то, что зарубежные гости от союзных стран, мчавшие вроде как на помощь осаждённой русской столице, в подготовке и проведении чемпионата приняли живейшее участие. И к тренировкам команды-отряды их приступили сразу же, едва сообщил со ступеней Софии патриарх радостную новость. Которую встретили восторженным рёвом все, и наши, и приезжие.
Успел Глеб и с тотализатором, подтянув к не новому, но и не самому широко известному в этом времени делу, Абрама, торговца очень разным товаром. Предварительно запугав того до дрожи, объяснив кристально ясно и предельно доходчиво, что, вопреки всем надеждам, чаяниям и ожиданиям черноглазого старика, ставки будут честными. И принимать их будут княжьим словом. И выдавать выигрыш, разумеется, будут им же. Иудей привычно порыдал и подёргал себя за седые пейсы и бороду, сетуя и стеная, что Старые Боги лишили княжича разума, раз он сам отпихивает от себя руки с чужими деньгами, вместо того, чтобы подставить под них торбу, да побольше. Дед чертил в берестяном блокноте карандашом расчёты быстрее, чем автоматический ризограф или принтер моего времени, пытаясь убедить Глеба в том, что «пара незначительных пустяков» при приёме ставок от населения смогут сделать богатыми, как Крез, и самого́ княжича, и его, недостойного торговца. Но сын Всеславов был неумолим. И обсуждения завершил вполне по-семейному:
— Я сказал — ты услышал. Если Богам ты ещё зачем-то нужен, Абрам, то, надеюсь, что и понял меня. Если не понял, значит не нужен. По крайней мере целым. И дядька Гнат отрубит тебе руку. Дядька Гна-а-ат! — гнусаво протянул он на всё подворье, самим тоном давая понять невидимому, но наверняка слышавшему воеводе, что дело неспешное и не особо серьёзное.
Абрам сжался и завертел головой во все стороны так, что длинные недовырванные им самим локоны начали хлопать его по впалым щекам. И едва только выдохнул, не увидев рядом жуткого великокняжеского ближника, как над самым его ухом раздалось шипение:
— Ну вс-с-сё, доигралс-с-ся, борода⁈
Иудей завалился на утоптанный снег, голося дурниной, уверяя, что он всё-всё услышал и понял совершенно верно, и ни резаны лишней не прилипнет к рукам его и его соплеменников. Стоявшие над ним Глеб с Гнатом переглянулись с совершенно одинаковыми ухмылками. Всеславовыми. Волчьими.
Но цель была достигнута: тотализатор и вправду был совершенно честным, и ставок у тех, кто тащил из дому последнее, не брали. За этим следили Звоновы у́хари, торчавшие на торгу возле лавок, где принимали заклады, с делано скучавшим видом. Эти знали в городе всех и каждого, им было гораздо проще пресекать возможную лудоманию в самом зародыше, не допуская той жути, какая бывает в том случае, когда неуёмно азартные игроки встречаются с непомерно жадными и нечистыми на руку организаторами. Об этом Чародей Глеба предупредил отдельно, наказав бросить затею к чёртовой матери, если не удастся обеспечить её правильное выполнение. Но сын справился и с этой нетривиальной задачей. Сложив-таки решение из алчных иудеев, опасных бандитов и ещё более опасных нетопырей. И оно заработало так, как и было нужно.
Из мастерских, где сидели не разгибаясь засыпанные стружками резчики, старики, калеки-воины, сироты, на торжища потянулись подводы с плетёными коробами, в которых ехали наборы ледняков-хоккеистов. Выкрашенные в цвета команд-участниц. Швеи, ткачихи и красильщики в прямом смысле слова «зашивались», но в стягах, рукавицах и шарфах нехватки тоже не ожидалось. А новая придумка Глебова, который очень внимательно слушал всё, что я рассказывал про хоккей в моём времени, тоже всем понравилась. Народу — тем, что за малую цену можно было купить кусок кожи или ткани со знаком любимого отряда, да нашить его в три-четыре стежка́ на любую одёжу. Ткачам и кожевенникам — тем, что княжьи мастера и мастерицы выкупили у них за живые гривны все обрезки и остатки, какими сроду никто и никогда не торговал. Глебу — тем, что подконтрольная ему продажа шевронов приносила такие барыши, пересчитывая которые Одарка изумлённо ахала, а старый Третьяк начинал шептать сперва молитвы, а потом тут же, без паузы, слова от душеспасительных очень далёкие. Поражаясь в очередной раз тому, как умудрялся ученик его, княжич, которого ключник Полоцкий знал с младенчества, из любой рухляди, рванины, щепок и тряпок извлекать такой прибыток.
Проводить чемпионат решили под Витебском. Там и русло Двины шире было, и ме́ста по берегам свободного не в пример больше, чем под Полоцком, который за недолгое время разросся во все стороны так, что и не описать. Здесь же, под боком и приглядом дядьки Василя́, развернули «модульные» гостиницы, шатры и палатки, наморозили борто́в для десяти аж хоккейных коробок, прикинув, как и где на них можно и нужно было проводить матчи так, чтобы выдержал двинский лёд. К середине марта он, конечно, был всё так же крепок, но на такую нагрузку, понятное дело, не рассчитан. Выстелили реку от берега до берега деревянными трапиками-переходами, распределив вес ожидаемых зрителей на бо́льшую площадь. И сами трибуны, «лавки горой», ставили на дощатые щиты, сделанные для тех же самых целей.
Старый Василь только диву давался, прогуливаясь по городским стенам. И тому, как быстро возникали постройки, за день вырастая, кажется, прямо на ровном чистом снегу. И тому, сколько нового народу понаехало во вверенный ему город. И начинал верить тому, сколько должно было приехать ещё. Числам, которые называли Всеслав и Глеб, доверять не было никакой возможности, конечно. Сперва, до того, как началась подготовка. Теперь же они сомнений не вызывали. Зять и внук снова не ошиблись. За их слаженной работой наблюдать тоже было сплошным удовольствием.
Вот к группе на снегу подлетел буерак с полосатым, бело-синим парусом, вестовой или «спецсвязь», как непонятно называл их Всеслав. Оттуда выскочила щуплая фигура, но по тому, как она взлетела над бортом и снегом, и как приземлилась на обе ноги в паре шагов от стоявшей группы, было понятно — нетопырь, да притом из опытных. По рукам, соединившим щуплую фигуру с высокой и статной даже с воеводиными старыми глазами было ясно: князю весточка пришла, да в самые руки, важная, видно. Контуры высокой фигуры чуть расплылись — не иначе, Гнатка Рысь за плечом Чародея встал, как и всегда. А по левую руку, наверное, Глеб, княжич. Вон, пониже его контуры стали — знать, торбу свою диковинную, с кожи пошитую, какую зять почему-то «планшеткой» звал, потянул да на колено положил. Наверное, ответ сразу давали оборотни, старший да младший. Про Глеба-то Всеславьича после похода его за Дунай тоже теперь всякое говорили.
