— Ну те, старые, огромадные, с каких вода хлынула, будто весь Херсонес разом под себя напрудил. Тьфу ты, вот дали же Боги название! — судя по звуку, улыбка его стала ещё шире.

— А, точно, позабыл я. Водохранилища-цистерны и водопровод тоже приведены в негодность. В полную. Зато горка там вышла на загляденье! — подтвердил великий князь.

— Какая горка? — слабым голосом переспросил Абу. И на него с одинаковым удивлением посмотрели и Всеслав, и Львёнок, который ничего не спрашивал.

— Ледяная. У нас на Руси забава такая по зиме, — с воодушевлением начал объяснять великий князь, замечая, как затряслись плечи Вара в скрываемом хохоте, — горку побольше водой залить, а как ледок прихватится на ней хорошо, кататься с неё. Милое дело, что ты! Девки, бабы — и те за радость. На саночках, на шкурах, на бересте, а кто и так, на заду́. Хохот стоит, визг, весело!

И, не выдержав выражения лиц перса и венецианцев, рассмеялся и сам, глядя, как оседает под карту, утирая слёзы и икая от смеха, Вар.

К более конструктивным и развёрнутым вопросам подошли чуть позже, когда отсмеялись. Николо Контарини выразил похвальную готовность принять участие в почи́нке и заселении крепости. Едва ли не лично готов был ехать, строить, носить, белить, красить и класть на совесть. В последнем, в свете его деловой репутации, никаких сомнений не возникало. Удобное расположение порта для внешней торговли вынуждало его любыми силами и средствами выторговать если не долю, то хотя бы дольку в этом международном хабе для Светлейшей Республики. Но у нас со Всеславом на будущую всесоюзную здравницу были иные планы. Поэтому, изрядно огорчив разошедшегося было воротилу, пообещали вернуться к обсуждению во благовремение.

— Я видел, как твои воины брались руками за серебро. Как молились в святых храмах, как вкушали хлеб. Они не порождения Аримана, Бога Тьмы. Значит, то, что я видел, не магия, не колдовство, верно? — переводил уже собравшийся и сосредоточенный спецпосланник слова Львёнка.

— Всё верно, дорогой друг. То, что ты видел — достижение науки. Вернее, целого ряда наук. Вещества и составы, что воспламеняются и производят грохот и нестерпимый жар, создаёт химия. Не алхимия, где всё объясняется волей Богов или бесов, а обычная химия, которая знает свойства веществ. И физика, которая объясняет без привлечения Высших сил, почему подброшенный вверх предмет падает вниз, и как следует его подбросить, чтобы он, падая, попал туда, куда нужно. А ещё металлургия, наука о том, как добывать и обрабатывать металлы, как создавать сплавы из них.

Тон и выражение лица Чародея, на которого по-прежнему во все глаза смотрели заседатели, были спокойными и уверенными. Хоть он и говорил вещи, рушившие многим привычную картину мира, не укладывающиеся в неё.

— Вероятно, изучение этих наук требует много времени, — издалека начал Малик-Шах. — И плоды их весьма до́роги.

— Ты снова прав. Кроме того, изготовление «громовика», результаты работы которого ты видел вчера своими глазами, очень опасно. Я не пугаю и не обманываю, это действительно так. Одна малейшая ошибка в расчётах нужных веществ и элементов — и взрыв. Поэтому к производству допускаются только самые проверенные мастера, их мало. И, предвосхищая возможный следующий вопрос: ни мастеров, ни порядок и способ изготовления, я не продаю и не дарю даже друзьям, чтобы не было обид и недомолвок. Не потому, что никому не доверяю или всех боюсь. И не из-за того, что считаю себя равным Богам, и сам решаю, кому какими знаниями и силами владеть.

— А по какой причине тогда? — не выдержала душа Николо.

— Мне так удобнее и безопаснее, — равнодушно ответил Всеслав. — И по этой же самой причине я продаю или передаю заряды лишь тем, в ком уверен. Тем самым принимая на себя ответственность за то, что моим оружием не будут убиты мои же люди. Я уверен в том, что мой брат Крут Гривенич с Руяна-острова не ударит мне в спину. Что Олафу, Свену и Хагену нет надобности нападать на Русь, имея те торговые и военные выгоды, что есть у них сейчас.

— Это логично, как говорят ромеи и латиняне. Это понятно и объяснимо. И это делает тебе честь как правителю, что не гонится за сиюминутным барышом, — было заметно, что Абу приложил достаточно усилий для того, чтобы не покоситься на венецианских купцов.

— Я не гонюсь ни за выгодой, ни за честью, мой друг. Честь у каждого из нас есть от рождения. Кто-то бережёт ее смолоду. Кто-то меняет на золото, вкусную еду и питьё, на красных девок. Здесь, как и в истории с Богами на Руси, я не берусь ни обсуждать, ни осуждать, и никому не советую. Честь у каждого своя. И я готов принимать любого. До той поры, пока он не вреден и не опасен мне, моей семье, русской и союзным землям и люду, что живёт на них. А выгода… Представь, что я продал за невозможные богатства, каких и сам не могу себе представить, способ приготовления «громовика», к примеру, Иоанну Дуке.

При упоминании византийского кесаря насторожились все.

— Ну вот допустим, что он нашёл или занял где-то столько. Я богат. Внуки моих внуков будут есть с золота, спать на золоте, носить золото. Кто из вас хотел бы такого будущего для своих детей?

Надо же, точно такой же разговор был когда-то у меня с первым тестем! С доктором наук, уважаемым в столице человеком. Дочка которого оканчивала Ивановский мединститут, не имея ни блата, ни преференций, несмотря на то, что ректор и декан были старинными друзьями её отца. Он какой-то раз предлагал мне оставить практику, присоединиться к какой-то перспективной научной группе, с прицелом на то, чтобы возглавить её через несколько лет. Все те слова, от которых у любого в те годы закружилась голова: свой институт, свои лаборатории, неограниченное финансирование, поддержка партии, квартира, машина, дача… Мы с женой и маленькой дочкой уехали по распределению под Смоленск. Где зимними ночами метель заметала избушку по самую крышу.

— Они вырастут изнеженными, злобными и слабыми. Потому что им ничего не нужно будет делать самим, у них не будет друзей, а будут завистники, слуги, лизоблюды и подхалимы. И им ничего не придётся добиваться. Их начнут ненавидеть другие, когда они примутся уверять всех, а в первую голову себя самих, в том, что счастье измеряется только золотом. Как и мудрость, как и сила, как и успех. Они ослабнут и потеряют всё, начав с себя, — и вновь этот странный невозможный резонанс в голосе одного, вроде бы, человека приковал внимание каждого.

— А я получу богатство. Что мне с ним делать? Пустить в рост? Обманут. Спрятать? Найдут. Купить землю так далеко, где ничего не будет напоминать о Родине и никто не будет знать меня? Стать изгоем, чтобы жрать из золотой миски? И ждать, когда Архимаг или ещё какая-нибудь мразь украдёт знания и людей у Дуки? Или купит, предложив больше? А потом узнать, что из-за моей алчности пали все те страны и города, что я знал⁈

Всеслав говорил глухо, как всегда, когда ярость подступала близко, и проще было рычать, чем говорить.

— Нет, други. Я так не хочу. И не буду! Я могу себе это позволить. И я готов отвечать за это. Уже отвечаю.

Выдохнув, великий князь потянулся за морсом.

— Я до последнего вздоха буду благодарить Вечное Пламя за встречу с тобой, о Всеслав, — перевёл Абу, склонившись ниже обычного. И добавил, — И я, ничтожный старик, помощник нескольких великих султанов и великих визирей, тоже буду благодарен Ему, княже. Пусть и значительно меньше по времени, чем мой лучший ученик. Никогда бы не подумал, что веру в разум и добро мне вернут не великие жрецы, не само́ Вечное Пламя, а живой человек, иноверец, чужеземец. Я сделаю всё для того, чтобы этот рассказ достиг ушей, сердца и разума светлейшего Алп-Арслана. И буду молиться за тебя, Всеслав Русский. Чтобы Боги продолжали помогать тебе и карать твоих врагов. И те, в которых веришь ты, и те, что верят в тебя.