Вишенкой на торте, как говорил мой младший, был четвёртый кардинал, свисавший на верёвках с потолочной балки. У него кроме степной подковы и галстука был, как говорили Свен, Олаф и Хаген, «вырублен орёл». Дававший понять, прозрачно так намекавший торчавшими наружу лёгкими, что и северные страны выражали сдержанную обеспокоенность линией Матери Церкви.

Больше корреспонденции Рим Полоцку не отправлял.

Этот пакет от Шарукана был оформлен надлежащим образом. Там была подробная опись содержимого обоза, сводки по личному составу, поступавшему под командование брата Всеслава, и вводные по ожидаемой делегации от персов. Изучив которые, мы с великим князем поняли, что домой попадём нескоро.

Беседку нашу на́скоро затянули какими-то тряпками, коврами, кошмами и ещё чёрт знает чем, обеспечив разом и отсутствие сквозняков, и звукоизоляцию, и защиту от чужих глаз, и даже некоторый уют. Тлели в жаровнях какие-то корявые ветки. Прежде чем внести, каждый из этих средневековых калориферов натуральным образом обнюхивали Ти́товы снаружи и Вар внутри. Он вообще от князя не отходил, явно переживая до сих пор ту историю с инфицированной кровью.

Снаружи доносились время от времени команды Рыси, воеводы, вновь столкнувшегося с непрофильной задачей. К тому, что города́ его друг детства занимал, потратив две-три стрелы и десяток-другой мин, он уже почти привык. К тому, что население захваченного города требовалось не грабить или хотя бы вешать и пороть, а кормить, привычки пока не было. Но мы и городов-то пока взяли, почитай, раз-два и обчёлся. Шлезвиг да Рибе, которые теперь Юрьев-Северный и Янсхольм. А, ну и Кентербери с Ду́вром, который Аннарю́с. Но в Аннарю́се банкет устраивали франки, как новосёлы. По той же схеме, что и ятвяги в Люблине — кто владеет, тот и кормит, как говорится. В свеженазванной Казани разрываться пришлось Гнатке.

Тут, кстати, едва казуса не случилось. Сырчан с удивлением рассказал, что выше по течению уже была у местных одна Казань! Но её название было связано не с казнью и тем, что там кто-то что-то кому-то сказал. Сын хана поведал красивую легенду о том, что какой-то древний колдун или вождь повелел основать поселение там, где кипела вода в котле, установленном на голую землю, без огня. Котёл у местных звался «каза́н», от того и город так прозвали.

Всеслав глянул в мою память и повелел не брать в голову. Та, дальняя, что выше по течению, пусть будет Казанью Малой, а эта — Великой, чего сложного-то? Вон, в грядущем один их Арзамасов каких-то было никак не меньше шестнадцати, а Челябинсков — аж семь десятков! Но про отсутствие фантазии потомков в названии городов князь, понятное дело, вслух не говорил.

Рысь ввалился в шатёр с глазами навыкате. В руках Вара появились меч и нож, схваченный для немедленного броска. Сырчан и Ян Стрелок тоже схватились за оружие. Внешний вид воеводы не оставлял сомнений — надвигалась лютая беда, причём шедшая за ним прямо по пятам.

— Славка! Там девку сожгли! — выдохнул Гнат.

— Царствие небесное бедолаге, — перекрестился Чародей. Левой рукой, потому что в правой был зажат отцов меч. — А ты чего так всполошился-то?

— А она живая! — воскликнул воевода.

— Он пьяный, что ли? — удивлённо-растерянно спросил Всеслав у Вара, что стоял к тому ближе всех. Вар дисциплинированно потянул носом дважды и отрицательно покачал головой.

— Гна-а-ат? — эту интонацию и это синхронное движение бороды и брови Рысь, как и все прочие знаки княжьей мимики, знал прекрасно. Они означали, что старый друг крайне заинтересован, и вот-вот начнёт орать, если всё не расскажать ему прямо сейчас.

— Да сам погляди! Эй, ты! Иди сюда! — он позвал кого-то снаружи, при этом поцокав языком так, будто пса или коня подманивал.

На призыв воеводы Гната Рыси в шатёр вошла девушка, стройная, высокая, сероглазая брюнетка с курчавыми волосами. Чёрная, почти как сажа.

Ян положил ладонь на грудь и шептал что-то, вроде, обережной молитвы Перкунасу. Вар пытался третий раз попасть мечом в устье но́жен, хотя обычно делал это с первого раза даже в кромешной темноте или с завязанными глазами. Сырчан хрюкнул и закашлялся — восточное воспитание не позволяло в открытую ржать над старшими, даже если очень хотелось. Он в Тмутаракани и других торговых городах уже видел таких людей. Но ни Всеславу, ни Гнату темнокожие, каких на Руси звали му́ринами, пока не встречались.

— Это, Гнат, не горелая. Это натуральный цвет, — чудом удержав мой смех, пояснил великий князь. — Помнишь, мы с тобой по малолетству летом от зари до зари на Двине проводили? К осени тёмными становились, как степняки или лопари́. Это же племя далеко на юге живёт, там Солнце жаркое, а зимы вовсе не бывает. Их загар поэтому вот такой, будто Боги в печи́ передержали. И не смывается он, хоть ты целую седмицу из бани не вылезай.

Ближе к концу спокойной разъяснительной беседы глаза воеводы вернули форму и привычный прищур. Судя по которому он, хоть и верил другу, но от мысли послюнявить палец и потереть чёрную кожу отошёл не полностью и не далеко.

— Ты понимаешь нашу речь… красавица? — не сразу, но нашёл приемлемое обращение Чародей. Девка и впрямь была скла́дная. В моём прошлом будущем были похожие манекенщицы, кажется.

Грациозное дитя чёрного континента стояло неподвижно. Сырчан повторил, видимо, вопрос на булгарском. Голос, зазвучавший в ответ, заворожил. Непривычно низкий для женского, но удивительно мягкий и глубокий, он казался бархатным или замшевым.

— Её имя — Сенаи́т, что означает «дар, подарок». Её Родина — далёкая сказочная страна Аксу́м, пришедшая в упадок три сотни лет тому назад. Ранее их могущество и сила не знали равных на целом свете, но после того, как к власти пришёл народ ага́у, а следом за ним и иудейское племя фала́шей, власть Аксу́ма пропала и блеск его иссяк.

Сын хана переводил и сам заметно удивлялся тому, как складно и красиво говорила чёрная наложница балтавара, тому, какие слова и обороты неродного языка она использовала.

— Обнищавшие родичи, приютившие Сенаи́т после смерти её родителей от мора, продали сироту аравийским купцам. Через Персию она попала к огу́зам, чей правитель отдал за неё тысячу верблюдов. Люди балтавара купили её, отдав пять сотен жён и дев со здешних и западных земель.

Голос продолжал чаровать. А вот история заставляла шевелиться желваки на скулах мужчин.

— Она наслышана о могуществе и талантах величайшего правителя страны Рус. И счастлива тем, что милостивые Боги позволили ей стать трофеем достойного победителя, известного поборника нравственности и чести.

С одинаковыми вытянувшимися лицами Рысь смотрел на князя, Всеслав — на Сырчана, а тот — на размеренно говорившую полонянку.

— Насколько ты приукрасил её речь? — спросил Чародей, когда повисла пауза. Слушать голос негритянки хотелось, даже не понимая ни единого слова.

— Скорее, стёр и размазал не меньше половины, — честно признался сын хана. — Я не очень хорош в их красивостях, а она говорит, как лучшие мудрецы персов и ромеев.

— Рысь, сыщи мне живо толмача! Чтоб знал наш, здешний и персидский. И греческий. И лучше, чтоб это был один и тот же человек, а не четверо, а то вовсе концов не сыщем. Сырчан, узнай, как долго она живёт здесь, — твёрдый голос Чародея будто разбудил слушателей.

Гнат высунулся наружу, сдвинув по́лог, и требовательно звал Стёпку безотлагательными словами военно-пожарного свойства. Судя по тому, как вздрогнула Сенаи́т, часть из прозвучавших терминов она где-то раньше уже слышала.

— Четырнадцать лун, три полных седмицы и четыре дня она здесь, — отчитался сын хана, переведя бархатное журчание. Не поймёшь, на кого больше похожее: не то Нина Исакова, не то Галина Ненашева, не то Дина Вашингтон или Элла Фитцджеральд.