Странно, но воспоминания эти нахлынули так, что едва не спихнули за задний план все тревожные и жуткие события этой, новой жизни. И дали понять, как я, всё-таки, скучал по оставленным мной в невозможно далёком будущем жене, детям, друзьям. Но очень кстати пришла на память поговорка, которой научила меня мама. Лет пять мне было тогда, шесть от силы, а вот гляди ж ты — помню. Тогда мы как раз тащили по глубокому свежевыпавшему снегу саночки с дровами. Дальневосточный гарнизон снабжал ими семьи эвакуированных. Но до барака доставку никто не делал — не принято как-то было. Мы ввалились в комнату распаренные, румяные, едва сметя снег с валенок и полушубков. Я по дороге падал пару раз, поэтому мне мама подмела веником-го́ликом даже ушанку, что всегда норовила сползти на глаза. «Устал!» — проныл я тогда. «Запомни: это слово настоящий мужчина, такой, как твои отец и деды, может в жизни сказать только один раз. Когда вовсе уж, совсем никаких сил не осталось. Сказать: „я устал!“, лечь и помереть, потому что нету сил-то. У тебя так?» — спросила мама, насыпая на стол муки, собираясь, видимо, хлеб печь. «Нет» — испуганно и растерянно ответил тогда я. «Тогда займись делом!» — не оборачиваясь на шмыгавшего носом меня, заключила она. Я, помню, пообижался на неё тогда. Попредставлял даже, пофантазировал, как любят дети, замирая от какого-то азартного страха, как она будет рыдать на моих похоронах. И только потом понял, насколько же ей, одной, с двумя детьми, в тысячах километров от дома, в воюющей стране, без родни, было тяжелее, чем мне. И мне стало очень стыдно. А поговорку ту запомнил накрепко, навсегда.

Когда будто налетевший ветер, которого не было, привычно утянул меня с крыши, я точно знал, каким именно делом надо будет заняться в первую очередь. Званко вторые сутки без пригляда в лазарете! Какой я, к псам, лечащий врач⁈ Жалеть себя взялся на старости лет, размышлениям и воспоминаниям предаваться! Будто дел больше нет? А дела-то как раз были, и много. Вот только планам, как водится, пришлось подкорректироваться. Так всегда бывает, если в деле участвуют не только мужики.

«Поздорову, Врач! Какие новости?» — привествовал меня Всеслав. Он сидел на краю ложа, нашаривая босой ногой сапоги. Дарёна смотрела на него, щурясь от утренних лучей, заглянувших в светлицу, и моё появление явно почуяла.

«И вам доброго утра! Голубь прилетел, сейчас или Гнат, или Алесь прибегут. Погода за окном знатная. Если вчера такая же была — даже обидно, что такой день про́пили», — разом и доложил и посетовал я.

«Ну, сделанного не воротишь, как батька мой говорил. Нынче что думаешь?» — поинтересовался он. А я удивился — до сих пор мы будто вместе, одним целым начинали движение, шаг, слово, и сразу, с самого начала оба понимали, что, куда, как и зачем.

«Званко посмотреть надо. Это перво-наперво. Ещё трое в лазарете тоже вчера без пригляда остались, стыд мне и позор, как лекарю», — честно ответил я.

«Корить себя и думать не моги́!» — звякнул сталью внутренний голос князя. «А в том, что дел по горло — прав. Давай, вставай сам тогда, да и принимайся!».

Это было, как на учёбе в институте или потом в ординатуре: когда академик передает инструмент и делает шаг назад. И вот перед тобой пациент, в руках «орудия труда», вокруг ассистенты и сёстры. И выживет ли тот, кто лежит на столе, зависит только от того, хватит ли тебе знаний, навыков и умения быстро соображать. Мне чаще всего хватало.

— Мы до лазарета, Дарён. Агафья чего говорит? — спросил я у жены. Всеславовой, но каким-то образом и мне не чужой. Случится же такое, а?

— Поздорову, Врач, — вежливо кивнула она в ответ, дав понять, что разобралась, кто спрашивал, — седмицу даёт, может, больше чуть.

Жена Грача, Домниного брата, та самая повитуха из первейших, на моей памяти ошибалась редко. Я ей, а заодно и Всеславу с Дарой, сразу объяснил, что акушерское дело знаю сугубо в пределах программы и нескольких десятков случаев на практике. Понятливой бабе хватило и этого. Она едва ли не полдня тиранила меня вопросами, а я отвечал. Понимая, что каждый мой ответ, каждое слово может помочь ей спасти жизнь ребёнка. Поэтому говорил, как на духу́. Она потом, по узнанному от меня, лекции читала в Лавре, на кафедре акушерства и гинекологии. Ну, в смысле, «по бабьим делам».

— Добро. Ты береги себя, не ходи много. Толкается сильно? — спросил я.

— Пощупай сам. Он, как батьку, или вас обоих чует, только что не в пляс пускается, — улыбнулась княгиня и приложила мужнину и мою руку к животу.

О том, что чувствует при этом любой мужчина, нет смысла рассказывать тем, кому посчастливилось это испытывать. Тем же, кому не доводилось — не имеет никакого толку. Это словами не объяснить. Ещё нерождённый ребёнок, живой человек, что шевелится в животе матери, женщины, которую ты любишь, несоизмеримо выше того, чтобы его описывали скучными словами. Это чудо, а его рядить в буквы и звуки — глупость.

— Силён, однако, — смутившись, пробормотал я, убирая руку.

— Ну так есть в кого, — с какой-то даже затаённой гордостью отозвалась Дарёна.

К лазарету летели, как на крыльях. Но только не как в прошлый раз, когда диким ско́ком мчался туда князь-оборотень, вылетевший из окна.

По пути приветствовали с улыбкой стражу и дворню, говорили какие-то слова, вроде бы и бестолковые, незначительные, но значившие так много и для тех, кто слышал их, и для авторитета того, кто произносил. Великий князь знал по именам каждого, кто служил ему на подворье. Знал и о их семьях, передавал приветы, справлялся о здоровье. От взглядов, какими провожали нас люди, кажется, даже спине было теплее.

Званко был в порядке. Как любому восьмилетке в аппаратах Илизарова, ему было туго, неудобно, скучно и чесалось. Но Третьяк, прознавший о том, что князь первым делом пошёл проведать его внука, сурово пресекал все жалобы. Ну, хоть с сапогами обниматься больше не падал, и то вперёд.

Остальные в лазарете тоже вопросов не вызывали, будучи больше выздравливающими, чем больными. Поэтому через сравнительно недолгое время мы выбрались на крылечко.

— Смахнёмся, княже? — долетел звонкий, не то, что давеча, голос Гната.

Воевода стоял на тренировочной площадке с двумя привычными, вымоченными в воде, дубовыми палками-брусками. Вид его был как-то удивительно опасно-благостным. Вроде как и довольный донельзя человек перед тобой стоит, но в то же время видно: такой рукой махнёт — костей не соберёшь.

— А чего бы и да! — согласился я, поворачивая к нему. «Подмогнёшь? Осрамлюсь ведь» — спросил я Всеслава. «Не робей, Врач, прорвёмся!» — отозвался тут же князь, «вставая за пульт».

— Выспался ли? — лениво поинтересовался он у воеводы, страхивая воду с дубовых плах в руках.

— Сроду не бывало, батюшка-князь! — привычно заблажил Гнатка. — Как на службу к тебе нанялся — с тех пор глаз не смыкаю, ни сна, ни света белого не вижу!

— Да не плети ты! — рассмеялся Всеслав. — По глазам вижу — всю ночь, поди, в белый свет пялился, который в пе́рсях одной светловолосой отражался!

— Если б одной, батюшка-князь, если б одной! — с непередаваемой самодовольной гордой скорбью, если можно так сказать, отозвался воевода.

«Поплясали» хорошо, справно, от души. Когда «управление» снова вернулось ко мне, после непременного омовения из серебряного ковша, принесённого верной Домной, я с восторгом ощутил силу и мощь разогретого тренировкой тела — самого главного инструмента, самого важного механизма и оружия любого мужичны. И это было великолепно. А ещё добавляли сил, и без того едва не плескавших через край, взгляды всех тех, кто смотрел за нашей с Гнатом пляской. Но в первую очередь, конечно — Дарёнины. Они вместе с Лесей с какими-то очень похожими, почти одинаковыми улыбками смотрели за нами с гульбища.