Через два дня, рассчитавшись и получив тёплые напутственные слова и заверения в верности и бесконечной дружбе, княжья дружина во главе со Всеславом направилась домой. Алесь и Звон говорили, что остальные наши, в Переяславле не появлявшиеся ни до битвы, ни после, частью уже добрались, а частью были на подходе. Это радовало. Ве́сти Дарёне улетели в тот же вечер, но от знакомых живых людей получать их всегда гораздо приятнее и как-то вернее, чем с ленты «телеграммы».

Обратный путь занял на сутки дольше. Гулкий треск, от которого нервно ржали и припадали на задние ноги кони, давал понять, что лёд на Днепре доживал последние дни, и возвращаться пришлось не всегда по руслу, по фарватеру. Кое-где приходилось выбираться на более пологий правый, восточный берег, и торить дорогу там. Но добрались, пусть и чуть дольше по времени, без потерь и без нападений. На вопрос и о них Звон Иван, чей коренастый, но, по словам Алеся, на диво выносливый франкский конь шагал рядом с Бураном, ответил лаконично:

— Не, дурных нема́. Мои твоих зареклись трогать, а пришлых всех мы знаем и следим, в этих краях нет их. Дальше Переяславля южные и не забредали. А северные либо мои, либо древлянские, либо шведы да датчане-шалуны. Спокойно дойдём, княже. Через переход вокруг Днепра уже Шиловы ребята будут стоять до самого дома. Да и ваши, поди.

Про наших, как и прежде, никто не стал ни соглашаться, ни опровергать. По лицу Рыси понять что-либо на этот счёт было абсолютно невозможно, а Ян, Ждан и Алесь при подобных вопросах всегда тут же надевали лица людей, прослуживших всю жизнь, тех, которые фраз, произнесённых не в соответствии с Уставом, понять не могли в принципе, как если бы звучали на неизвестном языке, рыбьем, например. Но о том, где именно ждать Шиловых, Гнат потом уточнил более предметно. Чтобы не уменьшить нечаянно бандитское поголовье из-за слабой координации. Но он, конечно, объяснил не так. У него получилось лаконичнее. «Ибо потому что» у него получилось, фраза, которая с лёгкой руки князя-батюшки уже становилась потихоньку тайным паролем нетопырей.

Поэтому все насквозь тайные кордоны жуликов присоединялись к обозу и дружине со сконфуженными лицами. А как иначе, когда ты сидишь в засаде вторые сутки, огня не разводишь, чтоб дымным духом ме́ста тайного не выдать, не шевелишься почти что — а ну, как снег скрипнет, или с ветки дерева, на которой сидишь, упадёт? И тут вдруг голос за спиной:

— Бог в помощь караульщикам. Рать на подходе, хорош сопли да задницы морозить, подтягивайтесь к вашим, что с нами уже идут. Там и горячего похлебаете, и всеславовки глоток каждого дожидается.

Нет, горячего — это очень кстати, конечно, а уж об огненном княжьем напитке и разговора никакого нет. Но чтоб вот так, в полной тишине весеннего леса подойти и только что не по плечу похлопать? Звери, как есть звери! И атаман их Рысь — тоже. Про князя так думать на всякий случай не рисковали. Он, говорили, мысли слышит, не обиделся бы ненароком. Обижать и сердить Чародея в Звоновой дружине желающих не было ни одного, особенно после того, как атаман, и Шило вслед за ним, сказали, что тому, кто со Всеславовыми дружинными закусится, или надумает зло учинить — лучше удавиться самому, заранее. Всем легче будет.

Киев встречал победителей, кажется, в полном составе, как и Переяславль до него. Но масштаб, конечно, был не тот. По Подолу не было свободного места до самых городских стен. На причалах народу толпилось, как не всякий раз при встрече торговых караванов и важных посольств. Все вопили здравицы, швыряли в Деда-Солнце шапки, протягивали к шагавшим в первом ряду князю, воеводе и сотникам тепло одетых румяных карапузов. И лица у всех — мужиков, баб, старых, молодых — лучились счастьем, как стоявшее в зените вечное светило.

Всеслав, кивая и покачивая ладонью знакомым и незнакомым в ответ на крики-величания, не сводил глаз с ворот. Там пока не было долгожданных лиц сыновей и жены, толпа запрудила врата полностью, сразу и не придумаешь, как проехать. Но вот грянул колокольный перезвон с Киевской Софии, и народ как по команде сыпанул в разные стороны, открывая проход. Сводная рать, дружинные и жулики, шествовали следом за начальными людьми гордо, и те, кто были на льду Днепра в месте, что теперь называлось «Александрова падь», и те, кого там не было, кто ждал, встречал и берёг дорогу возвращавшимся с победой. С общей победой русского народа над иноземными захватчиками.

Про «Александрову падь» придумалось как-то само, в тот вечер, когда долго искали правду, каждый свою, Хаген Рыжий, отец Василий и князь Глеб Переяславский. Мы со Всеславом решили переключить их на «оставить след в истории», дескать, кто придумает лучшее название — того и запомнят вслед за князем первее прочих. Победил, неожиданно, митрополит. Он в конкурсе, кажется, вовсе участия не принимал, ибо азарт греховен, только морщился от вариантов, что предлагал Рыжебородый, потому что в них непредсказуемо сочетались наша и северная грязная ругань во всевозможных комбинациях. Глеб тоже вариантов не накидывал, чем настораживал ещё сильнее. Утомившись, видимо, слушать лай викинга, отец Василий предложил:

— Александрова падь.

— Ловко. Но «падь» — это же низина, вроде, а там горы с одной стороны, да и напротив тоже не самое низкое место? — заинтересовался Всеслав.

— «Падёж» — звучит плохо для места. «Падь» — ловчее, понятнее. А смысл тот же. Пришли — пали, — пояснил митрополит. Решили так в народ и запустить. Гнат обещал устроить. И устроил.

Пройдя воротами, где крики горожан едва не скидывали с сёдел, вышли на площадь перед собором. И отлегло наконец-то — семья стояла на тех же самых местах, где и оставалась, провожая отца и мужа на бой. Только лица сегодня были совершенно иными — буквально полыхавшими искренним счастьем.

Начал речь, предсказуемо и ожидаемо, патриарх Всея Руси.

— Люд Киевский! Смотри, внемли, сам запомни и потомкам передай! Ворог, что пришёл захватить наши земли и насадить свою веру, хоть и одна она у нас с ними, во Христа и Богоматерь, встретил отпор, достойный, крепкий, неодолимый! Не вышло в этот раз у недруга ни князей наших друг с другом рассорить подло, из-за спины да под руку говоря. Не вышло на одного кого-то поставить, чтобы он, от алчности и злобы ослепнув, начал изводить родичей своих. Все их козни да задумки мерзкие распознал, Божьей волею, великий князь русский Всеслав Брячиславич! Нашёл и покарал врагов внутренних, самых страшных, тайных злодеев, что с чужих рук кормились, а сами только и думали, как землю родную да народ свой продать подороже. И тех, кто открыто, великой, небывалой силой пришёл к нам, тоже покарал, да как!

Над прощадью висела тишина, в которой слышалась далёкая перекличка петухов по дворам, неблизкий лай собак и галчиный грай по крышам.

— Получил я весть от отца Василия, милостью Божией митрополита Переяславского, что было ему видение!

В толпе начали ахать и всплёскивать руками. Да, народ по-прежнему был на медийные и эзотерические штуки падким. Хотя, когда он был иным?

— Архангел Михаил, защитник, архистратиг воинства Христова, с небес спустился в самый разгар лютой сечи, когда вовсе уж было одолели супостаты дружину. Да дважды всего крылами махнул. С первого раза сброд вражий по всей округе разметав, а со второго — всех раненых да побитых русских воинов к жизни и здравию вернув! Равно как и самого князя-батюшку, которого посекли негодяи подлые стрелами, издали!

Возле ступеней Софии поднялся негодующий гул, распространяясь всё дальше, как круги от брошенного в озеро камня. Всеслав резко перевёл взгляд на жену. Но та только чуть заметно ладонью качнула, мол, не бери в голову, я правду знаю, а тут для народа сказ другой ведётся, с другой целью. Отлегло.