Когда Дарёнка закончила неожиданный номер, со двора донеслись крики радости и одобрения. Кто-то, вон, даже шапками в небо швырять начал от избытка эмоций. Причём, среди взлетавших головных уборов я с удивлением увидел островерхие монашеские скуфьи. А потом прислушался внимательнее к сигналам княжьего тела. И понял, что у той настойки отца Антония, что нарасхват разлеталась среди взрослых и пожилых даже мужей на ответственных постах, появился оригинальный аналог. Того «эликсира стойкости» князь за ненадобностью никогда не пробовал, и сравнить эффекты было невозможно, но результат оказался вполне ощутимым. А стой на дворе лето — был бы и очевидным.

— Вот тебе и разучила песенку на свою голову, — с задумчивостью глядя в сверкавшие глаза князя, протянула Дарёна. Леся снова стрельнула взглядом на княгиню, опасаясь, что и эта ругаться начнёт. Но ничего, кроме озорства в глазах и довольного румянца на щеках не углядела.

— Не говори-ка, мать. Не судьба, знать, выспаться нынче, — с неискренним сожалением вздохнул Чародей. Прикладывая нешуточные усилия, чтоб не дать рукам волю и не утащить жену с открытого всем ветрам и взорам гульбища в терем. — А ты, Лесь, много таких песен знаешь? На всякий случай спрашиваю, просто чтоб в виду иметь. Вдруг и обратного действия есть?

— Обратного точно не знаю, — растерялась внучка ведуньи.

— Это очень хорошо. Просто замечательно! — неожиданно сами для себя хором ответили великие князь с княгиней.

— Эта, бабушка говорила, так… ну, сильно так, ярко, на молодых только действовать должна. Её раньше на Купалу пели да в Русальную неделю. Да на тех ещё, кто друг дружку любит сильно, яро, — смущённо пояснила она.

— Ты, мать, слова покрепче запомни, а лучше запиши, — с излишне серьёзным лицом обратился к жене Всеслав.

— Аль ты захворал, муж дорогой? Никак, страшишься, что без песен теперь ни на что не гож станешь? — изогнула ехидно бровь Дарёна. Дочь старого воеводы умела быть редкой язвой.

— Да сплюнь ты! — отмахнулся Чародей. — А вот о том, как к тебе за той наукой станут жёны да дочки всех соседей съезжаться — подумай. А перед Леськой за такой подарок щедрый чем отдариваться станешь — ума не приложу.

— А, может, возьмём её дочерью наречённой? Лесей Всеславной станет? — этот изящный ход мы с князем оценили оба. Любовь и взаимное доверие мужа и жены — вещи, конечно, великие, но иметь под боком такую умелицу и юную красавицу в непонятном статусе ни одна замужняя женщина в своём уме не согласилась бы. И этот извив непредсказуемой обычно женской логики был вполне понятен.

— Добро. Заодно и за братцами наречёнными приглядит. За всеми тремя, — кивнул, соглашаясь с женой, Всеслав. — Пойдёшь ли дочерью старшей в мой терем?

Судя по совершенно ошарашенному выражению лица, к такому развитию событий ведуньина внучка готова не была. Со стороны казалось, что неожиданное предложение влетело к ней в голову, отскочило там от противоположного свода черепа и теперь плавно пари́ло внутри, в чёрной беззвучной пустоте, как затерянный звездолёт в бескрайнем космосе.

«Красиво», — согласился Всеслав с пришедшим мне на ум образом.

— Подумайте тут по-семейному. Неволить не станем в любом случае, нет у нас привычки такой, чтоб своих сильничать. А за песню ещё раз спасибо. Вторая за день, и снова так к месту, ты глянь-ка. Сил в ближайшие седмицы лишних точно не будет. Всех бы хватило.

Чародей обнял и поцеловал жену и сына, а Леське, потенциальной дочери, лишь ободряюще моргнул обоими глазами сразу, как ему самому давным-давно подмигивал покойный отец. И, развернувшись, шагнул широко к лестнице. Дел и вправду хватало.

Ночь и утро я снова провёл незримой тенью на восточном скате крыши княжьего терема. Леся, явно не до конца верившая в происходившее, но уже в новом сарафане, более соответствовавшем непривычному статусу княжны, вместе с Домной утянули вечером Вольку вместе с люлькой и одеялами в другую горницу. Он не возражал, болтая без умолку что-то непонятное на своём детском языке. Дарёна, что удивило нас с князем, тоже не спорила. Всеслав, подумав, тем более возмущаться не стал. И почти сразу оказался я под звёздным небом морозной мартовской ночи, глядя за шагавшими мерно по поскрипывавшим жалобно стенам подворья Ждановым богатырям. Они перешучивались вполголоса с Яновыми, которых впотьмах различить было сложнее. И с Гнатовыми, которых видно не было, сколько не вглядывайся.

За остаток дня и вечер мы с князем успели навести ревизию у Прохора Молчуна и Сеньки Тихаря, мастеров-огневиков и громовиков, выяснив, сколько точно гром-пакетов и бочонков вроде того, с каким летал над Сандомиром Лешко-Икай, хранилось в глубоком отнорке склада, о котором знали всего человек пять. И сколько должно было ещё получиться-прибавиться за две, три и четыре недели. Выходило хорошо, достаточно, даже с запасом.

Склад этот, а точнее тайный его отнорок, лаз-коридор в который закрывали через примерно равные расстояния, деля на «отсеки», аж шесть толстенных окованных дубовых дверей, выходил далеко за пределы городских стен, на запад, в леса, что тянулись вдоль берега до Аскольдовой могилы и Лавры. Очень хотелось надеяться, что в случае фатального нарушения техники безопасности или диверсии городские стены всё-таки устоят. Хотя вероятность проникновения туда врагов была минимальной. А сами мастера памятливо оставляли на специальной полочке при входе чудесные масляные светильники. С открытым же огнём туда не пустили бы даже великого князя. А мои истории про сигнализацию и прочие хитрости охраняемых объектов привели к тому, что по одному нажатию на неприметный рычажок, па́дали стропила в двух секциях коридора, между тяжёлыми дубовыми створками. И отрыть ход заново выходило только через полдня — два раза проверяли. Рысь и Ставр остались довольны. Старый безногий параноик даже разозлился, что у кого-то и без его бесценных советов получился такой хороший схрон. И что языки вырвать некому: персонал и так — немее не бывает.

С Кондратом и Лешко проверили исправность и готовность обоих дельтапланов. Да, делать летучие конструкции из сухого дерева и шёлка выходило не очень безопасно и очень, Очень накладно. Прикинув, сколько всякого оружия и припаса можно было накупить на стоимость тех паволок-шелковых тканей, Ставр с Гнатом плевались битый час. Зато как было приятно слушать каждый раз, когда молодой нетопырь рассказывал старому, как удачно отбомбился наш Икай в свой первый и единственный пока боевой вылет! Рысь, как известно, не отличался ни скромностью, ни непредвзятостью, поэтому байки его с каждым разом становились всё невероятнее и зрелищнее. В последний раз яма на месте высоченного — до небес — собора, в который превратился Сандомирский костёл, тянулась едва ли не до самого́ Гнезно, а в глубине, если присмотреться, можно было разглядеть само́ Пекло. И ведь сам почти верил в то, что плёл!

Алесь порадовал, что под седлом было практически полтысячи коней, и в этом изрядно помогли добрые ляхи, что подарили нам, пусть и нехотя, перед смертью свой транспорт. Увлечённый связист-кавалерист пустился было в объяснения, кого из кобыл с кем из коней он успел свести за последние дни, и расписывал стати будущих жеребят так, что и Гнат, пожалуй, обзавидовался бы. Но мы с князем знали, что Алеся переслушать невозможно, поэтому ушли с голубятни, где был разговор, как только получили нужные сведения с запада и севера.

Были, разумеется, и другие дела. Одно обсуждение с волхвом и патриархом того, как рассказать людям о грядущей войне, чего стоило. Но удалось найти вполне изящное решение, да ещё и спектакль очередной затеять, пригласив оробевшего было Кондрата-плотника. Он долго не мог понять, чего от него требовалось, но зато когда понял, поклялся, что исполнит в лучшем виде всего за два дня. То есть ночи, конечно. Днями такие дела не делались никогда.