Всеслав приобнял её за плечи жестом отца и защитника, не позволяя снова уходить в прошлый пережитый ужас. Не привычная к такому, внучка ведуньи вздрогнула и подняла на него глаза, полные благодарности.

— Как же это, в земле-то? Сыро ж там, хворать кони будут, копыта погниют! — удивился ратник. В этом времени про то, как держать скотину и ухаживать за ней, знал с детства каждый, не только те, кому довелось в Алесевой сотне служить. Тот, как помнил князь, вообще регулярно занятия по ветеринарии проводил, совмещая их с «парковым днём», когда проверялись и людская сброя-обмундирование, и конская сбруя-комплектация.

— Там про́духи хитрые из труб да желобов глиняных, от самого дома некоторые идут. В морозы, когда дерева́ от стужи в лесу лопаются, у них там теплее бывало, что у Бурёнки с Зорькой, что у Чубчика. И Гнедко́, который до него был, — видно было, как ей тяжело говорить. Снова показались слёзы, когда она взглянула на обгорелый однорогий череп. Они все были её семьёй. А нам со Всеславом сразу стало понятно, что Мирослава была не только травницей.

Сане́й с наследством Леси-сироты, как уже было сказано, в нашей колонне шло три штуки. И одни были целиком, с горой, наполнены книгами. Не вполне похожими на привычные мне, конечно, но от этого не менее удивительными и ценными. Здесь, кроме нежданной в этом глухом краю драгоценной бумаги, были и записи, вышитые на ткани, и нанесённые на кожу, и даже вырезанные на глине и дереве. Всеслав вспомнил, что похожие символы видел когда-то давно у Яра-Юрия, в его землянке под берегом Полоты. Но о том, что они означают, память князя ничего не сообщала. А ещё там были рисунки, много. Особенно поразили птицы, кони и человечки, схематично нарисованные в профиль. Я видел такие в музеях, в разделе «История Древнего Египта». Чародей же подобного точно не встречал никогда.

Леся захватила с собой, бережно укутав в два одеяла, и чудо-лампу: на глиняном сосуде-основании было установлено самое настоящее стекло! Да, толстое и неровное, и прозрачным его назвать можно было только с очень большой натяжкой, но оно всё равно было гораздо лучше тех образцов, что получались пока у нашего Ферапонта-Феньки. А судя по тому, что удалось понять при очень поверхностном просмотре записей и книг, включая деревянные и глиняные, в одной из них вполне было можно найти рецепт и методику изготовления такого же. И наверняка многого другого. Вот тебе и свернули по дороге творожку с вареньицем поесть.

Через несколько дней навстречу нам из-за очередного из бесчисленных поворотов Припяти показался встречный отряд. В этом месте впадала в наш ледяной «автобан» речка с забавным, хоть и немного тревожным для врача названием «Острица». Чуть раньше с другой стороны проезжали устье реки Уж, которую сейчас звали Уша. По ней можно было подняться почти до Вручия, и до самого Искоростеня, стародавней древлянской столицы. И совсем недавно оставили мы за спинами городок, в котором ночевали. Со вполне мирным и добрым для этого времени именем. Чернобыль.

Этой ночью мы со Всеславом много обсудили и обдумали, каждый из нас. И эта очередная наша внутренняя беседа была тяжелее обычных. И вновь результатом стало то, что и я, и великий князь открыли для себя что-то новое и сами в себе, и друг в друге, и в прошлом, и в будущем. Он с ужасом смотрел на картины из моей памяти, где был и четвёртый энергоблок, и полоса отчуждения, и заброшенный, страшно пустой город Припять, которого пока не существовало. Видел он там и вызванные ассоциациями образы неизвестной пока здесь страны восходящего Солнца, фильмы и агитационные плакаты.

Я не раз встречал слова «Атом — не солдат, атом — рабочий» на передовицах газет, в журналах, на стенах высотных зданий. Но после того, что видел сам, и что слышал от друзей, побывавших близко к эпицентру «ликвидации последствий» и ушедших потом в течение пяти лет максимум, верилось в это с трудом. То, как может ударить этот «рабочий», вызывало вполне закономерные сомнения и во фразе «мирный атом», и в «самом безопасном способе получения энергии». Наверное, этому было какое-то логичное объяснение. Почему миллионы людей боялись летать на самолётах, хотя по статистике ездить на машине во много раз опаснее? Потому, что тех, кто попадал в авиакатастрофы, хоронили в закрытых гробах. Маленьких. Тех, кто подвергся удару «мирного рабочего» — в освинцованных.

Всеслав согласился с тем, что новые знания, опережавшие это время почти на тысячу лет, несли множество преимуществ. Но и ответственность за их использование была огромной. Тот же порох, та же гремучая ртуть и громовик-динамит, попади они не в те руки, наверняка были способны поменять не только политические, но и физические карты мира. А о том, сколько понадобится времени, чтобы восстановить численность населения, которого в эту пору было гораздо меньше, чем в мою, и думать не хотелось. Поэтому покидал Чародей град Чернобыль в глубокой задумчивости, зная об одном из возможных будущих вариантов развития истории этой земли. И искренне радуясь тому, что в ядерной физике я не смыслил ровным счётом ничего.

Во встречном поезде было четверо саней и два десятка конных. В троице тех, кто рысил первыми, мы с удивлением узнали самого́ Ставра в специальном седле со спинкой и ремнями. По бокам его скакали на мощных жеребцах два дремучих великана-древлянина, Гарасим и Данька-Медведь. Эти двое крепко сдружились по совершенно обычному в мужской среде сценарию: сперва обстоятельно набили друг другу морды под визг дворовых девок и окрики Ждановых богатырей, не спешивших, впрочем, разнимать драку. Потом признали ничью и закрепили полное взаимное уважение в корчме. Они даже внешне похожи чем-то оказались, только Ставров «шагоход» был нелюдим и молчалив всегда, а бывший разбойник, а ныне дружинный великого князя Киевского Даниил — только с похмелья.

— Чего сам-то снялся по морозу? — спросил Всеслав безногого ветерана, когда прошла традиционная процедура встречи с величаниями и поклонами. Они отъехали в сторону, под высокий левый берег, чтоб поговорить с глазу на глаз. Гнат и Гарасим стояли в паре десятков шагов, неслышно о чём-то переговариваясь. Спокойствия в них чуть прибавилось, когда десяток нетопырей взлетел со льда наверх, выстроившись там цепью, оглядывая ближайшие перелески.

— Пришла молва, что Болеславу нездоровится, — неожиданно светским, хоть и привычно хриплым тоном отозвался Ставр.

— Ну так не удивительно, — хмыкнул Чародей. — Мы старались.

— Говорят, бражничать начал не в пример сильнее. Заперся в замке, жену поколотил. Может, Святославу передать весточку о том? — старый диверсант явно думал о том, как извлечь из новости максимум выгоды. Этика его явно беспокоила в последнюю очередь, если беспокоила вообще. Надо для дела сплетню о том, что зять дочку лупит, до тестя донести — донёс бы без сомнений.

— Не надо. Сидит себе в Чернигове — вот пусть и сидит. Не нужно сейчас в разные стороны разбегаться. И даже в одну разбегаться нельзя. Если всё правильно мы рассчитали — новости сами нас найдут. Не передавай вестей дальше, Ставр, — на всякий случай отдельно, чётко и внятно велел Всеслав. И чуть гипноза добавил, кажется.

— Добро, княже. Я-то думал, пока он там хворает — ещё городок-другой откусить успеем, — повинился неожиданно инвалид.

— Как говорил один скоморох, ширше надо мыслить, глубокове́й, — улыбнулся князь. — Думай, Ставр, о том, как нам западные границы Польши крепить, от чехов на юге до датчан на севере.

— Сколь не говорю с тобой, всё никак не привыкну к тому, что любая околесица, любая блажь в словах твоих правдой оборачивается, — помолчав, ответил безногий. — И Дед Речной полки́ вражьи под воду утягивает, и даже люди птицами по́ небу летать берутся. Как вышло-то, кстати?

— Как по-писанному. В тот раз и мечей, кроме меня, никто не вынимал, так город взяли. А Лешко и вовсе отличился. Даже птичку нашу мягко посадил, так что ещё полетает она.