Как бы то ни было, но когда от Болеслава пришли вести о том, что с земель его, с Вислы на Припять, будет переходить богатый караван с малым числом воинов, которых подлец и вор, укравший престол у Ярополкова отца, послал грабить мирные цивилизованные европейские земли, князь Волынский воспылал праведным гневом и неправедной жадностью. Троица княжат, формальных наследников этих земель, а по факту — приживалок при чужом тереме, только масла в огонь подливала, вопя, что прощать такого позора никому нельзя. И что все слухи про Всеслава-Чародея — гнусная наиковарнейшая ложь, верят которой только глупые бабы на торгу. А за помощь в возвращении сокровищ добрый Болеслав наверняка щедро вознаградит соседа.
Ярополк тут же отправил несколько отрядов, чтоб перехватить и доставить к нему в терем и воров, и груз. А сам не поехал. Потому что не любил сам мараться. Да и родственники эти загостившиеся, Володарь, Рюрик да Василько, доверия по-прежнему не внушали. Пойди что не так — враз вотчину промеж собой поделят! Нахватались там, в Византии, всякого-разного. Для общения с латинскими церковниками да западными торговыми гостями они годились вполне: ладные, вертлявые, смешливые. Но спиной к ним поворачиваться не хотелось. Василько, тот и вовсе первое время, как от ромеев вернулся, щёки бритые румянил да брови сурьмил, тьфу, срам-то какой!
Дня за три до того, как вломилась к нам в гридницу «Ставки» говорящая лавка, что принесла вести о надвигавшемся польском войске, завыли на растущую Луну волки. Для здешних краёв звери не самые привычные, а уж для, почитай, середины богатого большого города так и вовсе нежданные. Но никто их не видел: ни сторожа городские, ни охрана теремная, ни дворовые люди. А на следующую ночь умер князь Ярополк Изяславич. Наши его в ложе, в ворохе дорогих мехов, на которых он любил спать. Только в спальне-ложнице стояла тяжёлая вонь, будто модную в Европе ночную вазу кто-то разлил, что к этой поре дня три на жаре простояла. И вид княжий ни сочувствия, ни светлой грусти об ушедшем не вызывал. Потому что вызывал брезгливый ужас, если такое вообще бывает. На теле не было ни ран, ни крови, ни синяков. Застывшая на мёртвом лице гримаса позволяла предполагать, что перед тем, как опростаться и отдать Богу душу, Ярополк увидел что-то или кого-то, что напугало его до усёру и до смерти. В прямом смысле. А на подоконнике нашли след волчьей лапы, одной-единственной, но небывало крупной. Будто волк наступил где-то в кровавую лужу, а затем оттолкнулся ногой от широкой доски и вылетел в окно. Только вот крови нигде не было, ставни были закрыты наглухо, да и не летают волки-то. В основном. Хотя про одного оборотня слухи ходили разные.
На уточняющие вопросы о том, что же такое стряслось с Ярополком, что он так смертельно расслабился, пара ночных соколов ничего вразумительного отвечать не стала, ограничившись сказанным хором: «Слабак!».
Рюрик и Володарь на следующий день угорели в бане. Василько, метавшийся по двору в слезах и истерике, той же ночью удавился на конюшне на вожжах. Удивив напоследок — никто и не думал, что изнеженный княжич знал, где на подворье находится конюшня, и как вяжутся скользящие узлы. Но об этом говорили мало, тихо и редкие единицы из дружины. Радуясь тому, что хоть волки выть по ночам перестали.
В это же время, по случайному стечению обстоятельств, о котором с печалью в голосе рассказал Гнат, в Турове вусмерть упились брагой Мстислав и Святополк Изяславичи, что следовали за отцом со своими малыми дружинами, но отчего-то задержались на день в древлянской земле. На вопрос, откуда ве́сти, Рысь сообщил, не меняя скорбного выражения лица:
— Птичка одна напела… Безногая.
За неполную неделю из рода Изяславова осталась только дочь Евпраксия. Она продолжала гостить в Гнезно у Болеслава вместе с женой, а теперь вдовой Ярополка, Ириной, она же — Кунигунда Орламюндская, и женой, а теперь тоже вдовой Изяслава, Еленой, она же — Гертруда Польская.
Тут мне вдруг не ко времени вспомнилась история от старшего сына. Им в школе рассказывали про аббревиатурные имена, что были в ходу в советское время: памятные Вилен — «Владимир Ильич Ленин», Ким — «коммунистический интернационал молодёжи», Дамир — «даёшь мировую революцию», и наиболее запоминавшаяся школьниками Даздраперма — «да здравствует первое мая». Один из одноклассников сына тогда уверенно добавил: «А ещё Гертруда, сокращённо от Герой Труда!». На что учительница мягко ответила: «Версия интересная, но я не уверена, что мама Гамлета была Героем Труда.».
В общем, в результате череды тщательно спланированных случайностей и необъяснимых загадок, ситуация на политической карте Руси и Восточной Европы поменялась разительно. Немецкая и польская ночные кукушки, которые, как известно, любую дневную перекукуют, гостили у родни в Гнезно. И вряд ли планировали возвращаться. Хотя, они же ещё даже не знали о том, что так резко сменили матримониальные статусы.
Оставшиеся до́ма Ярославичи подписали прилюдно соглашения, по которым, как потом будет принято говорить, находясь в здравом уме и трезвой памяти, без сомнений поменяли на спокойную, долгую и безбедную жизнь возможные и крайне туманные в перспективе посягательства на великокняжеский титул. Святославу и Всеволоду, особенно Всеволоду, было предельно понятно, что синица в руках гораздо лучше. Потому что и руки на месте, и в них что-то есть. А могло бы и не быть. Ни того, ни другого.
От полученных новостей Всеслав нахмурился сильнее обычного. Нетопыри и их главарь, страшный воевода Рысь, которым, наверное, до сих пор пугали детей в Новгороде, смотрели на князя с непроницаемыми выражениями на лицах, будто деревянных или каменных. Вспомнив про Новгород, Чародей задумался. И я с ним вместе.
Тогда крик до небес поднялся на всю Русь — как смел наглый полоцкий князь сунуться в вотчину старшего сына самого́ великого князя Киевского⁈
Мстислав, не переживший, как только что стало известно, сурового Туровского гостеприимства, сидел тогда в Новом Граде, пытаясь подмять под себя всю речную торговлю севера и запада. На севере получая с берегов стрелы от чуди и лопарей, а на западе от латгалов. Поперёк горла стояла сыну великого князя имевшаяся у Всеслава договорённость с независимыми и гордыми племенами, по которой бесплатно двигаться по Двине в Варяжское море и из него могли только полоцкие корабли-лодьи. Договариваться с ними о мире начинал ещё Всеславов прадед, а столь ощутимые плоды это стало давать только при самом Чародее. Спокойные, холодные и невозмутимые дикари не желали даже разговаривать ни с кем из русов, просто не считали это нужным. Вам надо плыть? Платите тому, чьи суда могут ходить по нашей реке. Ясно же, ничего же сложного? Но, как выяснилось, не для Мстислава. Тот не придумал ничего умнее, как отрядить к непокорным толпу своих и отцовских душегубов, да ещё наказав тем назваться полочанами и намалевав подобие Всеславовой печати на щитах! Каким способом удалось тогда Рыси и Третьяку удержать озверевшего от ярости Чародея от мгновенной атаки на мерзавца — никто не знал. Чудом, не иначе. Боги уберегли. И с латгалами, потерявшими больше двух десятков ратников, они же, Боги, сподобили уговориться о совместном походе на Новгород, чтобы примерно наказать лживых негодяев. Выжидать же и полоцкие дружинные и лесные союзники умели одинаково хорошо. Поэтому сперва осадили Псков, продержав блокаду до тех пор, пока не выгребли их обозные всё, что можно было, с пригорода и окрестностей. Людей не трогали, последнее не забирали. А через полтора года повстречались со Мстиславом на Черёхе-реке, отплатив за обман и оскорбления в полной мере, разбив новгородскую рать наголову.
Латгалы не могли сами расквитаться с соседским князем, сил не хватало и умений. Всеслав плевать хотел и на Псков, и на Новгород, и на Киев. Но не на честь свою и не на правду. В его понимании он просто защищал друзей, своих людей, пусть и чужого племени. А что город со всех пяти концов подпалили да едва дотла не сожгли, так это случайность была. Ну хорошо, четыре случайности. А про колокола и светильники просто само тогда как-то вспомнилось — полным ходом шло строительство Софии Полоцкой, предстояли отделка и украшение. Вот и прихватили из Новгорода, взятого на меч, сувениров, полезных в хозяйстве. Кто ж знал, что потом попы́ тамошние растреплют всё по-своему: Чародей, мол, богопротивный гадкую языческую казнь над святым храмом Господним учинил! Не просто бронзу дорогую прихватил, не колокола с паникадилом снял — язык вырвал дому Божьему да ослепил позорно! И стоять теперь Новгородской Софии слепой да безголосой, на поругание отданной. Это, конечно, очков к имиджу Всеслава в тех краях не прибавило. А Мстислав тогда утёрся и ускакал к папе в Киев. Чтоб уже через несколько недель снова встретиться непроглядной морозной мартовской ночью с Чародеем у Немиги-реки, при поддержке папиного войска. И там утереться уже обоим, всей семьёй.
