11 февраля, 05:15. Дирижабль LZ 129, каюта штурмбаннфюрера Фабера.

Гюнтер вошел и встал по стойке смирно. Фабер сидел за столом, перед ним лежала схема храма, но он на нее не смотрел. Он смотрел на Гюнтера.

— Садись, обершарфюрер. Закрой дверь.

Гюнтер сел на край стула. Свет от лампы падал на лицо Фабера, делая его резким, как у статуи.

— Твои люди, — начал Фабер без предисловий, — через несколько часов увидят то, что никто из них никогда видел. Горы золота. Реки драгоценных камней. Они попытаются что-нибудь унести. Это закон природы. Я не осуждаю. Я это предвижу.

Он слегка наклонился вперед.

— Поэтому слушай меня внимательно. Первое. Если кто-то из твоих дураков додумается проглотить камень — он умрет. Не в тюрьме. Через шесть часов, прямо здесь, в полете. Алмаз режет кишечник, как бритва. Смерть от внутреннего кровотечения мучительна. Ты слышишь?

Гюнтер кивнул. Его лицо было неподвижным, но глаза сузились.

— Второе. Даже если они пронесут это в карманах мимо глаз — их проверят на выходе. СД поставит рентген. Рентген покажет все. Даже если они спрячут слиток в сапоге — металлоискатель запищит. И тогда будет не трибунал. Будет расстрел на месте, за мародерство в боевой операции. Ты это понимаешь?

— Так точно, штурмбаннфюрер.

— Хорошо. А теперь — решение. Я не хочу, чтобы сегодня вечером твои люди умирали или потом в Берлине их расстреляли из-за их жадности. Поэтому вот мое предложение.

Фабер достал из-под стола небольшой кожаный мешочек.

— Когда они будут там, внизу, каждый может выбрать себе один-два камня. Не больше. Не крупнее ногтя. Ты соберешь их все у своей группы. В этот мешок. И передашь мне.

Гюнтер молча смотрел на камни.

— Меня досматривать не будут. Я пронесу это мимо СД и рентгена. И отдам тебе на выходе, уже после всего контроля. Ты раздашь обратно.

Гюнтер медленно поднял глаза на Фабера.

— Почему? — спросил он хрипло. — Вы могли бы просто доложить, и нас бы расстреляли. Вам что, нас жалко??

— Потому что иначе вы все провалите операцию. И я не хочу лететь обратно с дохлыми солдатами в трюме или начинать стрельбу дома. Я хочу тихо и чисто сделать работу и улететь. А твои люди получат свой сувенир дома. Справедливо?

— А если вы не отдадите? — спросил Гюнтер прямо. В его голосе не было дерзости, только холодный расчет. — Если вы просто исчезнете с этим мешком?

Фабер медленно улыбнулся. Это была недобрая, понимающая улыбка.

— Умный вопрос. Вот мой ответ. Если я не отдам камни — ты напишешь анонимный донос в гестапо. На меня. Укажешь номер моего служебного портфеля и приблизительный вес краденого. Гестапо проверит. И найдет. Круговая порука, обершарфюрер. Теперь я — ваш заложник. Доверяешь?

Гюнтер несколько секунд смотрел на Фабера, потом на мешок под камни, потом снова на Фабера.

— Доверяю, — сказал он наконец. — Я объясню ребятам.

— Объясни. И проследи, чтобы никто не глотал. И чтобы не брали ничего, кроме того, что ты соберешь. Остальное — трогать смертельно. Это приказ.

— Так точно.

Гюнтер встал, взял протянутый ему мешочек. Камни внутри слегка звякнули.

— И, Гюнтер, — остановил его Фабер, уже глядя на карту. — Если хоть один человек сгорит — сгорят все. Включая тебя. Я позабочусь об этом лично.

— Понял.

Дверь закрылась. Фабер остался один. Теперь у него была не только власть. У него были сообщники. И взаимная гарантия уничтожения. Идеальный баланс для предстоящего ада.

11 февраля, 05:30. Последний рывок.

Небо на востоке стало пепельно-серым, потом розовым. LZ 129, получив команду, снова пришёл в движение. Он летел теперь строго на восток, набирая максимальную скорость. Внизу проплывали последние клочки суши, а затем снова начался океан — более тёплый, уже пахнущий тропиками.

Фабер стоял рядом со штурманом. Он не смотрел на секстант. Он смотрел вперёд, на линию горизонта, которая постепенно заливалась солнцем. Он знал координаты храма Падманабхасвами с точностью до минуты. Он заучил их в другом веке, сидя в берлинской библиотеке, разглядывая спутниковые снимки. Он знал, что через три часа полёта они увидят низкий, зелёный берег. А ещё через двадцать минут — шпили гопурам над кронами пальм.

Он молча положил перед штурманом листок с цифрами.

— Курс держать на эти координаты. Точка высадки.

Штурман, удивлённый такой конкретикой взглянул на Леманна. Тот кивнул. Фюрер доверял Фаберу — значит, все доверяли.

Гитлер подошёл к ним. Его глаза горели.

— Мы близко?

— Да, мой фюрер, — тихо ответил Фабер. — Мы близко.

Дирижабль летел навстречу рассвету и собственной судьбе. А Фабер в последний раз задал себе вопрос, на который не было ответа: что страшнее — провал этой авантюры или её успех?

11 февраля 1936, 08:17 утра. Малабарское побережье.

Через иллюминаторы открылся зелёный, холмистый берег, изрезанный лагунами. Воздух стал густым, влажным и тёплым. Сверху вились стайки ярких птиц. А затем, вдалеке, над кронами пальмовых рощ, показались они — массивные, резные каменные башни-гопурам, покрытые скульптурами. Храм Падманабхасвами. Он лежал прямо на курсе, как будто сам ждал их.

В гондоле управления все замолчали. Даже Гитлер застыл, прильнув к стеклу. Его мечта, его мираж, сотканный из слов Фабера и его собственной фанатичной веры, оказался реальным. Там, внизу, лежала не сказка, а камень, дороги и люди. Много людей.

— Там… полно народу, — хрипло произнёс Леманн, глядя в бинокль. — Рынок, паломники. Это не безлюдные развалины.

Именно этого Фабер и боялся. Он предполагал, что храм — не заброшенная гробница. Это действующее святилище. Их появление вызовет не благоговейный ужас, а панику, сопротивление, мгновенное оповещение британских властей.

Гитлер обернулся, его лицо исказила досада.

— Это невозможно! Мы не можем высаживаться под взглядами толпы! Они поднимут тревогу! Англичане будут здесь через час!

В отсеке повисла паника. План, идеальный на бумаге, разбивался о реальность многолюдного утра в тропиках. Эсэсовцы, готовые к бою с охраной, сжимали оружие, понимая, что против них будет целый город.

Именно в этот момент Фабер сделал шаг вперёд. Его голос прозвучал спокойно, почти отстранённо, как будто он просто продолжал академическую лекцию.

— Мой фюрер. Есть один способ. Способ, который может дать нам время. Мы не можем изменить факт нашего появления. Но мы можем изменить то, как его увидят.

Все взгляды устремились на него.

— Что вы предлагаете? — прошипел Геринг.

— Местные верят не только в богов, — сказал Фабер, глядя вниз на храмовые башни. — Они верят в их проявления. В аватары. Вишну, чью статую мы ищем, часто изображают с синей кожей. Цвет небес, вечности.

Он обвёл взглядом бойцов десанта — рослых, светловолосых, светлоглазых северян в чёрной форме, которые выглядели здесь абсолютными инопланетянами.

— Если они увидят спускающихся с неба на тросах воинов в чёрном — это враги. Чужаки. Их будут бояться, но с ними будут бороться. Если же они увидят спускающихся с неба… существ с кожей цвета их божества… это будет шок иного рода. Это будет знак. Чудо. Или проклятие. Но не призыв к обычному сопротивлению. У них уйдёт время на осмысление. Минуты, может, десяток минут. Но это то время, которое нам нужно, чтобы закрепиться и ворваться внутрь.

В гондоле воцарилось потрясённое молчание. Герингу это показалось бредом. Леманн смотрел на Фабера, как на сумасшедшего.

Но Гитлер молчал. Он смотрел то на Фабера, то вниз, на храм. Его художническое, мифологическое сознание схватило суть. Это был не военный ход. Это был театральный, почти мистический жест. Превратить грубую силу в сакральный символ. Обмануть не разум, а веру.