Не думая, не видя ничего, кроме размытого пятна свободы впереди, я рванула с места. Маленькие ноги понесли меня прочь от сияющего сердца Источника, прочь от шепота-плевка, прочь от бледных, искаженных страхом лиц родителей. Я слышала, как Далин рявкнул мое имя – «МЕЛОДИ!» – голосом, полным первобытного ужаса, которого я от него не слышала никогда. Слышала грохот его тяжелых сапог, рванувшихся за мной. Но я была меньше. Быстрее. Отчаяние и знание тел – этого маленького и того, прежнего, знавшего все тайные ходы Гильдии – давали фору. Я юркнула в узкий боковой проход для слуг, проскочила мимо ошарашенного стажера, свернула в знакомый, пропахший пылью и старым пергаментом коридор. Знакомый. «Боже, как знаком». Здесь плакала я - Катарина Вейлстоун, затравленная «пустышка». Здесь теперь ревет Мелоди Игниус, предательница собственного счастья. Я скользнула в нишу за гигантской статуей какого-то архимага-неудачника. Точь-в-точь как тогда.

Сердце колотилось, вырываясь из груди. Слезы душили, текли солеными ручьями по щекам, заливая рот. Я сжала кулаки, закусив губу до крови, чтобы не выдать себя стоном. И увидела их. Сквозь щель в арке.

Далин метался по холлу, как загнанный в клетку дракон. Его мощь, всегда такая контролируемая, била через край. Он сгребал стражников за доспехи, его лицо, искаженное нечеловеческой тревогой, было близко к ярости. «ИЩИТЕ! ВСЕХ ПОДНЯТЬ! КАЖДЫЙ УГОЛ!» – его рев сотрясал стены. Это не было разочарованием. Это была агония. Катя стояла посреди хаоса, прижав руки к лицу – к моему лицу. Плечи ее тряслись от беззвучных рыданий. Страх. Настоящий, выворачивающий душу наизнанку. Они кричали, звали, голоса рвались от ужаса: «Мелоди! Малышка! Солнышко! Где ты?! ОТОЗОВИСЬ!»

«Ради всего святого, не смотрите на меня так!» – завывало что-то внутри меня. «Я же пустышка! Я ваше разочарование! Ваш позор! Почему вы не злитесь?! Почему вы… так боитесь меня потерять?» Но этот страх в их глазах, эта боль – они были невыносимы. Они подтверждали самое страшное: я причиняла им нестерпимые муки. Своим существом. Своей пустотой. Своим побегом. «Лучше я исчезну. Лучше они запомнят меня пропавшей, чем… пустой. Пусть думают, что меня украли, что я погибла, что угодно! Только не… не это. Пусть их любовь ко мне останется светлой». Не запятнанной позором «стихийной немочи».

Решение, безумное, детское, но единственно возможное в моем раздавленном мире, кристаллизовалось. Бежать. Подальше. Туда, где нет магов, нет Залов Истины, нет ожиданий. Туда, где никто не знает, что я – пустышка. Где можно быть никем. Исчезнуть из их жизни, как кошмар, и оставить им только хорошие воспоминания.

Я бросила последний взгляд. На Далина, готового снести Гильдию до основания. На Катю, сломленную горем в моем теле. Боль пронзила острее любого ножа. Но страх увидеть в их глазах холод, сменивший этот ужас и боль, был сильнее. Сильнее всего.

И тенью, призраком собственного прошлого, я выскользнула из ниши и побежала. По знакомым улочкам, мимо удивленных прохожих, мимо витрин магазинов, где мне покупали кукол и ноты. Я бежала от рая, который мне подарили и который я разбила вдребезги своей сущностью. Бежала в неизвестность, сжимая в кулачке лишь горькую, окончательную истину: «Пустышка – это навсегда. А любовь таких людей – слишком хрупкое чудо для меня». Я украла у них пять лет счастья. Теперь верну им шанс забыть.

Бежала. Просто бежала. Куда глаза глядят. Ноги, такие шустрые еще час назад, когда я сбегала от Источника Астрала и его леденящей правды, теперь стали ватными, спотыкались о неровности брусчатки. Пять лет в шелках, любви и заботе – и вот я, Катарина Вейлстоун, вернее, моя жалкая реинкарнация Мелоди, драпаю по грязным улочкам, как последняя воришка.

Платье. Мое самое красивое платье. Голубое, как небо над нашим поместьем Игниусов (почему-то вспомнилось с щемящей тоской), с кружевным воротничком, который Катя застегивала с такой любовью. Теперь оно было испачкано в пыли, где-то порвалось о торчащий гвоздь забора, а подол отчаянно цеплялся за мои же ноги. «Пустышка в лохмотьях. Поэтично».

Живот заурчал предательски громко, напоминая, что драма драмой, а физиология – неумолима. Я миновала маленькую пекарню. Запах свежего хлеба и сладкой выпечки ударил в нос, заставив сглотнуть комок тоски. В витрине – пирожки. Румяные, пышные. Соблазн. «Графиня Вейлстоун, укравшая пирожок. Как низко пала». Но голод – зверь пострашнее стыда. Оглянувшись (солдат пока не было видно), я юркнула в открытую дверь, схватила первый попавшийся пирожок с витрины и рванула обратно. Сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет. «Эй! Маленькая! Стой!» – крикнул пекарь. Я не оглядывалась. Бежала, вцепившись в теплый, маслянистый комочек теста. Откусила. Мясо. Показалось невероятно вкусным. «Пирожок позора. Но съедобный».

Стыд настиг меня вскоре после пирожка. Знакомое, ненавистное давление внизу живота. «Нет! Только не сейчас! Не здесь!» Я металась взглядом. Никаких приличных туалетов в этом районе не предвиделось. Только грязные стены, мусорные баки и… кусты. Густые, колючие кусты у старой каменной стены. «Придется». Катарина Вейлстоун, делавшая свои дела только в фарфоровые ночные вазы с лепестками роз, а Мелоди Игниус в горшочек с нелепыми зайцами… теперь справляет нужду в кустах. Жгучий стыд заливал мое лицо краской, смешиваясь со слезами отчаяния. Я вытерла руки подолом платья (еще один удар по моей былой красоте) и выбралась, чувствуя себя окончательно опустившейся, грязной. «Пустышка и нищенка. Идеально».

Голоса солдат донеслись сначала издалека. Громкие, повелительные. «Мелоди Игниус! Мелоди! Отзовись!» Потом ближе. «Осмотреть каждый двор! Каждый переулок!» Сердце упало в пятки. «Ищут. Зачем они ищут?» Я прижалась к холодной стене, сливаясь с тенью. Мимо прошел отряд в начищенных до блеска доспехах Гильдии. Лица серьезные, озабоченные. Не злые. Но для меня они были палачами. Вестниками того разочарования, которое вот-вот обрушится на меня, когда меня притащат обратно. «Они не ищут дочь. Они ищут позор семьи Игниус. Чтобы запереть его подальше».

Прохожие становились страшнее. Лица на улицах менялись. Люди начинали вглядываться. Шептаться. Показывать пальцами в мою сторону. «Смотрите, это та самая? Потерявшаяся девочка?» «Похожа… Платье роскошное, хоть и грязное…» «Бедняжка, потерялась…» Я не слышала сочувствия. Я слышала только: «Вот она! Пустышка! Поймайте ее!» Каждое обращение, каждый шаг в мою сторону – это была попытка поймать, схватить, вернуть к позору. Я шарахалась от протянутых рук, выкручивалась, как угорь, бросалась в узкие проходы, под заборы, куда взрослым не пролезть. Мое маленькое тело, такое беспомощное в Зале, стало моим единственным спасением. «Оставьте меня! Я не заслуживаю вашего внимания! Идите своей дорогой!»

Я бежала, пока ноги не стали совсем деревянными, а в горле не пересохло. Город кончился. Началась окраина. Дома стали ниже, беднее, а потом и вовсе появились развалины. И вот он – мой дворец отчаяния. Дом. Вернее, то, что от него осталось. Покосившийся, с провалившейся кое-где крышей, с выбитыми окнами, похожими на черные, слепые глаза. Забор давно сгнил. Пахло плесенью, пылью и тоской. «Идеально для пустышки».

Я протиснулась в дыру, когда-то бывшую дверью. Внутри – мрак, хлам, горы какого-то тряпья и битого кирпича. Полусгнившие половицы жутко скрипели под ногами. Я нашла относительно сухой угол, заваленный обрывками старых обоев. Забилась туда, подальше от окон. Свернулась калачиком, обхватив колени руками. Платье было холодным и липким от пота и грязи. Начало смеркаться. Тени в заброшке удлинялись, становились зловещими. Каждый шорох, каждый скрип дерева заставлял меня вздрагивать и вжиматься в стену сильнее.

Снаружи мир не унимался. Голоса солдат доносились и сюда, с окраины. «Мелоди! Малышка! Где ты?!» Иногда ближе, иногда дальше. Факелы мелькали в окнах соседних домов. Я слышала, как кто-то кричал солдатам: «В старую Кузнецову усадьбу загляните! Там, на выезде, развалюха!» «Нет! Сюда не надо!» Я зажала рот рукой, чтобы не закричать от страха. Затаила дыхание.