Последнее, что она смутно осознала перед тем, как погрузиться в глубокий, источающе-восстановительный сон, был тихий, убаюкивающий голос (женский? мужской? пока все звучало как шум прибоя) и нежное, почти эфемерное прикосновение кончиком пальца к щеке.

«Ладно...» – прошелестела последняя, уже почти бессвязная мысль. – «Посплю... чуток... Наберусь сил... А потом... потом разберусь с этими... целовальщиками... трясунами... и слюнявым... позором...»

И мир новорожденной Мелоди снова погрузился в тишину, на этот раз – не вечную, а лишь до следующего приступа голода, мокрой пеленки или внезапной икоты. Путь в новую жизнь, полную абсурда, нежности, леденящих воспоминаний и тактильных сюрпризов, был открыт. Со скандалом, соплями, слюнями и первым в ее жизни подозрительно-приятным поцелуем. И с одной тлеющей искрой надежды: «Мелоди... Мелоди... Пусть это будет мое имя здесь. И пусть оно не станет новым «позором рода». Пусть эти дубовые руки с колючей щетиной... эти целующие, хоть и наждачные, губы... принадлежат кому-то другому. Только не им. Пожалуйста...»

Два месяца.

Шестьдесят дней ада, окрашенного в оттенки неожиданно вкусного молока и сокрушительного унижения. Мой мир, Мелоди (да, я смирилась с этим именем, хотя оно казалось мне слишком нежным для существа, познавшего предательство и смерть), сузился до цикла из трех состояний: голод, стыд и сон.

Голод: адский, всепоглощающий, сводящий внутренности в тугой узел. Он начинался как назойливое урчание, а заканчивался оглушительным ревом, который я, Катарина Вейлстоун, бывшая графиня, не могла контролировать.

«Опять! Опять этот животный вой! Я хочу есть, а не орать как варвар на площади!» – мысленно стенала я, пока мое крошечное тело корчилось в кроватке, издавая звуки, достойные раненого дракона. И тут появлялось Оно. Источник одновременно спасения и глубочайшего позора – Грудь.

«Нет! Нет! Нет! – внутренний вопль сопровождал каждое кормление. – Это унизительно! Я взрослая женщина! Я знала этикет! Я ела трюфели с золотых тарелок! А теперь... это?! Присасываться как... как паразит?!» Запах молока, теплый, сладковато-сливочный, витал в воздухе, неумолимо притягивая, несмотря на все мои моральные устои. Голод побеждал гордость.

«Ох... Ладно... Только потому, что я умираю... Омномном... Черт, а ведь... вкусно. ОЧЕНЬ вкусно. Какой-то волшебный нектар... Омномном... Но все равно унизительно! Остановись, тело! Не хнычь от удовольствия! Мое тело - предатель!» И так каждый раз. Битва, поражение и сладкое, стыдное наслаждение.

Стыд: если кормление было позором, то процесс опорожнения был настоящим кошмаром.

«Я! Бывшая графиня Катарина Вейлстоун! Хожу под себя! Как младенец! Потому что я и есть младенец, черт возьми!» – эта мысль жгла меня каждый раз. Ощущение теплой влаги, распространяющейся по попе и ногам, заставляло меня зажмуриваться от стыда. «Опять! И сидеть не могу! И ходить не могу! Сама сменить эту... эту проклятую тряпку не могу! Полная беспомощность! Это хуже смерти от руки матери!» Процесс смены подгузника был отдельным испытанием на прочность. Холодные салфетки! Дурацкие присыпки с навязчивым запахом! И эти умильные:

«А кто у нас тут пописал? Кто молодец?»

«Молодец?! Я опозорилась на весь свой внутренний мир! Заткнитесь!» – мысленно орала я, а вслух – кряхтела от неудобства.

Сон: единственное спасение. Глубокий, тяжелый сон после кормления или после приступа стыда. Мир без голода и стыда. Мир, где я иногда могла забыть, что я – «пустышка» в новом обличье, запертая в беспомощном тельце.

И вот, в один из редких моментов относительного спокойствия, когда голод и стыд временно отступили, я лежала в своей кроватке. Солнечный луч, пробившись сквозь кружевную занавеску, играл пылинками в воздухе. Я наконец могла рассматривать. Не просто видеть размытые пятна, а различать детали. Резные бортики кроватки. Яркую погремушку в виде птицы, висящую над головой. Складки на балдахине. Это было... почти интересно. Почти.

И тут – Запах.

Не молока. Не присыпки. Не «мамы». Что-то другое. Что-то... знакомое. Глубокое, теплое, с нотками... корицы? Древесного дыма? И что-то еще... что-то металлическое, как сталь на морозе, и... озон, как после грозы? Этот запах ударил по памяти, как молот. Он был связан с чем-то... ужасным. С болью. С мгновениями жизни в том теле.

«Нет...» – мысль замерла, ледяная. «Этого не может быть...»

Тяжелые, но мягкие шаги приблизились к кроватке. Тенистая громада наклонилась. И я увидела.

Высокий. Очень высокий. Широкие плечи, казалось, заполнили весь мой крошечный мир. Темные, чуть вьющиеся волосы. И глаза... Глубокие, пронзительно-янтарные, как расплавленное золото. Глаза, в которых я видела только холодное презрение и раздражение все годы нашей вынужденной помолвки. Глаза того, кто был обязан терпеть мое общество только из-за пыльного договора наших дедов.

Далин.

Мой проклятый жених из прошлой жизни. Тот, кто считал меня пустой обузой. Тот, кто, я была уверена, вздохнул с облегчением, узнав о моей смерти. Ведь это освобождало его от ненавистных обязательств!

ОН ЗДЕСЬ.

Паника, дикая, слепая, сжала мое крошечное сердечко. «Он узнал! Он понял, что это Я! Катарина! Он пришел добить то, что недоделала мать! О боги, нет! Нет! Нет! Женщина, отвечающая за мое питание! Где ты?! Спаси! Тут дракон! Он сейчас сожжет меня взглядом или раздавит пальцем! Спрячь меня от него!» Внутренний вопль был оглушительным. Мое тело отреагировало мгновенно: дыхание перехватило, личико сморщилось, готовое к реву, крошечные ручки и ножки дернулись в беспомощном ужасе. «Не подходи! Я ненавидела тебя тогда, ненавижу и сейчас! Убирайся!» Я зажмурилась, ожидая боли и уничтожения...

И тут он... улыбнулся.

Не зловеще. Не жестоко. Широко, тепло, с легкими морщинками у глаз. И заговорил. Голос был... нежным? Глубоким, как гул далекого грома, но... ласковым?

«Ну здравствуй, моя маленькая буря. Что это ты тут кряхтишь? Скучала по папе?»

«Папа?!» – моя мысль застыла в полном, леденящем недоумении. «Он... он называет себя моим... ПАПОЙ? Этот высокомерный драконий выкормыш?! Это какая-то изощренная насмешка? Или... или он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО не узнал? Он думает, что я просто... его дочь? Мелоди? Но как?! Как он может не узнать мою ДУШУ? Или... или он просто рад? Чему? Что я его дочь? Он не узнал?» Сердце бешено колотилось где-то в горле. Я осторожно приоткрыла один глаз. Он все так же улыбался, протягивая ко мне ОГРОМНЫЙ палец. «Он хочет меня ткнуть! Убери свою лапу!»

В этот момент в комнату ворвался другой запах – знакомый, теплый, молочный, с оттенком меда и свежего хлеба. И голос, звонкий от беспокойства: «Милый? Что случилось? Мелоди плачет?»

Я инстинктивно повернула голову на звук. И... замерла.

Там, в дверях, стояла... ОНА. Точнее Я, а точнее - мое старое тело. Тело Катарины Вейлстоун. Те самые каштановые волосы. Те самые серо-голубые глаза. Тот самый овал лица. Но... все было по-другому! Лицо сияло (СИЯЛО! Катарина Вейлстоун не сияет!), глаза горели теплом и заботой. На ней была простая светлая блуза, запахнутая на животе... который, казалось, еще хранил память о недавней беременности? Она двигалась легко и стремительно.

«Это... это Я...» – мысль прозвучала оглушительно тихо. «Нет... Это не я. Этого не может быть. Это моя старая оболочка... Но... в ней... эта женщина? Моя нынешняя... мать?» Головокружение накрыло меня с новой силой. «Она называет Далина «милым»... И он ей улыбается! Как они могут?! И как ее ЗОВУТ? Он зовет ее «любовь», «дорогая»... Никто не сказал мне ее ИМЯ! Она просто «мама» или «та женщина в моем теле»!» Я видела СЕБЯ со стороны. Себя-Катарину, но... наполненную жизнью, любовью, светом – всем тем, чего у меня никогда не было. «Она... она выглядит счастливой в МОЕМ теле... Когда я так улыбалась? Когда глаза так светились? Это... мои глаза? Мой рот? Мое тело? Но это не Я! Это ОНА!»