– Похоже, крошка, – его голос был низким и странно плоским, – мы не успели. Нас опередили. – Он медленно повернулся, его драконьи зрачки сузились в щелочки, сканируя периметр, деревья, туманную пелену за лагерем. – Но куда… Куда делась вся группа?

Страх, холодный и липкий, сжал горло. Неведомый «они» был здесь. И действовал стремительно.

– К стражам порядка, – резко сказал папа, схватив меня за руку. – Немедленно.

«Стража порядка» в этом портовом городишке оказалась убогой конторкой в полуразвалившемся здании. Сержант, толстый, с вечно недовольным лицом и запахом дешевого табака, выслушал наш сбивчивый рассказ, хмыкнул и, неохотно собрав десяток таких же сонных и недовольных «балбесов» в потрепанной форме, повел нас обратно в лагерь.

Они стояли там, посреди брошенных палаток, чесали затылки, переглядывались и что-то невнятно бурчали. Картина «места преступления» явно ставила их в тупик. Ни следов борьбы, ни крови, ни признаков спешки. Просто… пустота.

– Надо разбираться, – провозгласил сержант с видом человека, столкнувшегося с неразрешимой задачей. Он посмотрел на нас, на папу, чья фигура и взгляд явно внушали ему невольное уважение (или страх), но не отменяли бюрократии. – Вы пока никуда не уезжаете. Вы – свидетели. Первые и пока единственные. В участок. Давать показания.

В душном, пропахшем потом и пылью участке у нас взяли формальные показания.

«Что видели?» «Ничего».

«Когда ушли последними?» «Вечером все было нормально».

«Когда пришли утром?» «Людей не было».

«Вещи?» «На месте».

Папа отвечал сжато, я лишь кивала. Вопросы были тупыми, записывались неохотно. Было ясно: они не верят в похищение двадцати опытных магов и драконов. Думают, может, сами сбежали? Или пьянку закатили где-то? Нас отпустили «временно до выяснения», но строго предупредили: город не покидать. Наше «временное пристанище» стало нашей тюрьмой.

Вернувшись в домик, папа на секунду замер в прихожей, его взгляд стал острым и охотничьим, будто он вынюхивал малейший след чужого присутствия. Убедившись, что все в порядке, он решительно направился в мою комнату.

– С сегодняшнего ночуешь у меня в комнате, – заявил он, обводя комнату взглядом.

Он просто упер ладонь в спинку моей деревянной кровати. Мышцы на его плече и спине даже не напряглись. Вся конструкция, которая мне бы даже не поддавалась, с легким скрипом оторвалась от пола. Папа держал ее одной рукой, как щит, абсолютно спокойно, без видимых усилий.

– Прихвати постельное, – бросил он через плечо и без лишних слов проследовал в свою спальню.

Я, завороженная этой демонстрацией силы, схватила свое одеяло и подушку и побежала за ним. В его комнате он уже поставил мою кровать параллельно своей, в ногах. Комната мгновенно стала теснее, превратившись в своеобразный укрепленный лагерь.

– Вот, – сказал он, отряхивая ладони, хотя на них не было и пылинки. – Так надежнее. Буду слышать, если что. Или храпеть, так что заранее прошу прощения.

Я молча кивнула и стала быстро застилать свою постель. В этом простом, почти грубом жесте – перенести целую кровать как перышко, чтобы поставить ее рядом со своей – не было ни паники, ни суеты. Была лишь абсолютная, непоколебимая уверенность силача, который строит крепость там, где это необходимо. И я почувствовала себя не просто под защитой, а за самой надежной стеной на свете.

Вечером, когда сгустившиеся сумерки и туман сделали окна черными провалами, зазвонил магический коммуникатор. Папа схватился за трубку. Голос Ардена звучал напряженно, быстро.

– Далин, слушай. Копнул глубже. Золотые Драконы… Они не просто правили. Они были Империей Солнца. Их кровь, их связь со светом – основа всего. Но больше ста лет назад… исчезли. Все. Семья Императора-Солнца: он сам, его жена и мать… Словно растворились. – Голос Ардена понизился до шепота. – Не исчез только один… его сводный брат. Эон Кадмон. Тот самый, что сейчас на троне.

Папа замер, его взгляд впился в стену, будто пытаясь увидеть там картины прошлого.

– Сожженное Древо Любви… – продолжал Арден, и в его голосе прозвучала ледяная уверенность. – Это его рук дело. На сто процентов. По старым записям, которые Элис… достала… выяснилось: Эон был безумно влюблен в жену своего брата Кларуса Ауреса. Еще до их брака. Но Древо… – Арден сделал паузу, – Древо даровало метки Истинного Сродства именно Императору-Солнцу и его избраннице. Эону отказало. Понимаешь? Он не просто не получил женщину, он был отвергнут самой Силой Любви этой земли.

– Обида, – прошептал папа. – Глубокая, смертельная.

– Именно, – подтвердил Арден. – И вот мои мысли… Только мысли, пока: Эон затаил лютую обиду. Устранил брата и его семью. Сжег Древо – символ той любви, что ему отказала, и источник силы Солнечных. И сел на престол, накрыв Империю этим проклятым туманом – символом его темной души. – Он выдохнул. – Но одно я не могу понять… Кто тогда твой Истинный, Мелоди? Как он оказался на нашем континенте? Никаких записей о прибытии кого-либо из Солнечной Империи за последние сто лет – нет! Как призрак. Буду копать дальше, но…

Папа перебил его, быстро рассказав о таинственном исчезновении группы и запрете на выезд. Голос Ардена стал жестким, как сталь.

– Очень плохо, Далин. И чертовски опасно. Это не случайность. Исчезновение группы сразу после вашей находки Древа и попытки уехать? Это предупреждение. Или подготовка. – Он помолчал, и мы услышали на заднем плане возмущенный, но приглушенный голос Элис. – Элис рвется к вам. Сдерживать ее тут становится опасно для моего здоровья и мебели. Ждите. Она приедет скоро. Поможет. Держим связь. И… будьте бдительны вдвойне. Спокойной ночи. Если ночь тут вообще может быть спокойной.

Связь прервалась. Папа медленно опустил коммуникатор. В комнате повисла тишина, густая, как туман за окном. Я сидела на своей кровати обхватив колени, чувствуя, как страх сковывает тело. Исчезновение группы… Оно было таким… окончательным. Бесследным. Как Солнечные.

Папа подошел, опустился передо мной на корточки. Его большие теплые руки закрыли мои холодные.

– Элис едет, – сказал он твердо. – Она поможет. Она лучшая в том, что делает. А я… – Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его янтарных глазах горел знакомый огонь – огонь дракона, готового сжечь весь мир ради своего детеныша. – Я здесь. Никто к тебе не подойдет. Никто.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и просто прижалась лбом к его груди, слушая ровный, сильный стук его сердца – самый надежный звук в этом внезапно обезумевшем мире. Мы сидели так в нашей тесной, укрепленной комнате, за стенами которой клубился враждебный туман, хранящий столько ужасных тайн. Но здесь, рядом с ним, я была в самой надежной крепости. Пусть даже эта крепость была последним оплотом в самом сердце вражеского царства.

Неделя. Целых семь дней, растянувшихся в бесконечную, унылую полосу тумана и бюрократии.

Мы уже изучили каждую трещинку на потолке, каждый узор на обоях. Даже вечный туман за окном, меняющий оттенки от грязно-белого до свинцово-серого, перестал казаться загадочным и стал просто надоедливым фоном нашего заключения.

Каждое утро – марш-бросок в участок. Каждый день – одни и те же вопросы туповатых полицейских. Каждый вечер – одни и те же наши ответы, записанные с таким видом, будто мы читаем скучный гороскоп. «Видели? Нет. Слышали? Нет. Подозреваете кого? Нет.» Словно заезженная пластинка. Свобода передвижения ограничилась дорогой «дом-участок-рынок-дом». Даже на раскоп, который манил как магнит, идти запретили – «место преступления».

Папа, видимо, решил скрасить наш домашний арест кулинарными подвигами. «Почувствуй себя как дома, Буря!» – объявил он с решительным видом и пропал на кухне. Результаты были... эпичны. Первый ужин: угольки с гордой вывеской «Жаркое из местной дичи». На вкус – соль и печаль. Второй ужин: угольки версии 2.0, с надписью «Запеченные корнеплоды». На вкус – соль, печаль и легкий привкус гари. На третий раз, когда папа с боевым кличем «Сегодня точно получится!» направился к плите, я мягко, но настойчиво перехватила инициативу.