«Оставьте меня. Пожалуйста». Мысль была горячей мольбой, обращенной в пустоту заброшки. «Я, видимо, не заслуживаю любви. Никогда не заслуживала». Образы всплывали сами: холодные глаза матери-Вейлстоун. Брезгливые взгляды слуг. Шепот «пустышка» за спиной. «А эти… Далин и Катя… Они просто… обманулись. Подумали, что я… что-то стою. А я – пустое место. Ноль. Ничтожество». Слезы текли беззвучно, оставляя грязные дорожки на щеках. «Они будут счастливы без меня. Сильный дракон… Его имя гремит! Зачем ему дочь, которая не может даже искру магии высечь? Сильная магиня… Она в МОЕМ теле творит чудеса! Зачем ей обуза? Дочь-пустышка им не нужна. Я знаю. Я ПРЕКРАСНО знаю. Вейлстоунам не нужна была. Игниусам – тем более».

В заброшке стало совсем темно. Холод пробирал до костей. Живот снова заурчал, напоминая о единственном пирожке. Страшно. Очень страшно. Каждый шорох казался шагом солдата, каждый скрип – их тяжелыми сапогами на пороге.

«Я посплю», – решила я с отчаянной, детской логикой, вжимаясь в пыльные обои, как будто они могли меня защитить. «Просто посплю. А завтра… завтра придумаю, куда уехать. Подальше. Где никто не знает про Зал Истины. Где я могу быть просто… никем. Ни Мелоди. Ни Катариной. Просто… пустым местом. Так будет лучше для всех».

Я закрыла глаза, пытаясь не слышать далекие, настойчивые крики своего имени, которые все еще висели в холодном ночном воздухе. Крики, которые для меня звучали не как поиски потерянного ребенка, а как предвестники ненависти и отвержения, которые я знала так хорошо. Я предпочла холод заброшки теплу их любви. Потому что была уверена: это тепло вот-вот превратится в лед. А я не переживу этого дважды.

Проснулась не от звука. От ощущения. Ледяного, ползучего, как слизняк по позвоночнику. Кто-то смотрел. Из самой густой, непроглядной черноты заброшки. Дыхание перехватило. Сердце – тук-тук-тук! – забилось, как перепуганная птица в клетке из ребер. Я вжалась в пыльные обои глубже, превратившись в дрожащий комочек. Зажмурилась. «Нет-нет-нет, это просто страшный сон...»

Но когда я осмелилась приоткрыть веки – они были там. В темноте. Два изумрудных угля. Неподвижные. Немигающие. Изучающие. Не кошачьи – слишком умные, слишком древние, слишком… знающие. Детская фантазия, разогретая страхом, мгновенно дорисовала картину: огромная клыкастая пасть, когти, вонзающиеся в гнилые доски, чешуйчатая шкура, сливающаяся с мраком. Ужас. Настоящий, парализующий. Он сковал меня, как лед, не давая пошевельнуться, вдохнуть, закричать. Я была мышкой под взглядом совы. Добычей.

И тогда раздался голос. Низкий. Бархатистый.

– Ну... и долго ты собираешься тут прятаться? Катарина Вейлстоун.

Воздух вырвался из легких со свистом. Кровь отхлынула от лица, оставив ледяное онемение. Разум отключился. Ответ вырвался сам, хриплый, чужой, пропитанный страхом и сном:

– К-кто ты?!

В щель провалившейся крыши пробился бледный луч месяца. Он упал на край гнилого настила. Бесшумно, как тень, прыгнул... кот. Большой. Черный, как сама ночь. С теми самыми зелеными глазами. Знакомыми. Тенебрис.

– Как?! – выдохнула я, глаза округлились до невозможного. – Как ты нашел?!

Кот невозмутимо облизал лапу, будто обсуждал погоду.

– Вообще-то, я всегда с тобой, – промурлыкал он, и в его голосе не было ни капли удивления. – Просто ты не всегда замечаешь. И давно уже знаю, кто ты. Настоящая ты. Катарина. Застрявшая в этом маленьком теле.

Я уставилась на него, мозг отчаянно пытался переварить информацию. «Всегда с тобой». «Знаю». Слова бились о стену неверия.

– Откуда?.. – прошептала я, голос дрожал.

Тенебрис фыркнул. Звук был не кошачьим – снисходительным, почти человеческим.

– Ты же знаешь, что я не просто кот. – Его глаза сверкнули в лунном свете. – Твоя мать места себе не находит. Не спит, рыдает. Далин... Далин грозится спалить полгорода дотла. Рыщет сейчас по канавам, как безумный. Его страх... он висит в воздухе. Тяжелый. Горячий.

Я сглотнула комок в горле. Губы предательски задрожали, слезы – предательски теплые – навернулись снова. Не от страха перед котом теперь. От вины. От стыда. От дикого, невыносимого облегчения, что я не одна в этой ледяной, страшной тьме.

– Я ... не знаю, кто я теперь, – вырвалось жалобно, по-детски. Катарина растворилась в смятении Мелоди.

Кот вздохнул – долгим, человеческим вздохом – и устроился поудобнее, свернувшись бархатным клубком.

– Ладно, слушай. Есть мир. Далёкий. Земля. Там люди... без магии. Твоя... нынешняя мать. Катя Бродская. Погибла там. Спасая ведьму. Старую, и очень сильную. – Тенебрис сделал паузу, его зеленые глаза стали глубже. – А та, в благодарность за жертву, спасла ее душу. Переселила в этот мир. Но... – Кот помахал кончиком хвоста. – Расчет был не совсем верен. Катя должна была родиться! Младенцем. Чистым листом. А вместо этого... попала в твое мертвое тело, Катарина. Твое только что покинутое духом тело. И вовремя. Очень вовремя. Никто не заметил подмены. Пульс только затих – и снова забился. Только уже другая душа внутри. – Он помолчал, давая словам осесть. – И, кажется, случилась... привязка. Твоя душа, Катарина... не ушла совсем. Не нашла покоя. Родилась заново. Естественным образом. Здесь. От Кати и Далина. Они твои настоящие родители. Ты – это... отражение. Искупление. Вторая попытка. Называй как хочешь.

Я сидела, окаменев. Миры... Спасение... Переселение душ... Привязка... Рождение заново... Голова кружилась, мир плыл. Я была Катариной. И Мелоди. Одновременно. Плодом жертвы и древней магии.

– Далин знает все про Катю, – продолжил кот, его мурлыканье стало громче, успокаивающим фоном. – С самого начала. Она ему все рассказала. До их свадьбы. Он... принял. Не просто принял – полюбил ее. Искренне. Без памяти. Твою бывшую мать... ту, что тебя... – Тенебрис не договорил, но я поняла. – Казнили. По настоянию Кати. Она добилась правосудия. А твой отец и брат разорены. Бежали, сломя голову, лишь бы сохранить шкуры. Мир Вейлстоунов... рухнул. А теперь твой... твой новый мир, – кот кивнул на меня, – только начинается.

После минутного молчания, тяжелого, как свинцовая плита, я прошептала, в голосе – мольба:

– Не... не рассказывай. Где я. Кто я на самом деле. Им. Пожалуйста. Им не нужна... пустышка. Им не нужна дочь-призрак.

Изумрудные глаза прищурились, стали узкими щелочками.

– Уже поздно, дитя. Я как тебя нашел – сообщил Далину. Мысленно. Он уже в пути сюда. Летит, как бешеный. С бешеным сердцем. Скоро будет.

Отчаяние накрыло меня с новой, сокрушительной силой. Все кончено. Они узнают. Увидят во мне не Мелоди, а неудачницу Катарину. Обманщицу.

– Тогда... не говори им, кто я! – вырвалось у меня, голос сорвался на визг. – Что я... она! Катарина! Пусть... пусть думают, что я просто Мелоди! Испуганная, глупая Мелоди, которая убежала!

Кот замурлыкал, долго и протяжно. Звук вибрировал в тишине заброшки, странно умиротворяя.

– Хм... – промурлыкал он. – За дополнительные эклеры... самые жирные, с двойным кремом и шоколадом... буду хранить твою тайну. Пока сама не захочешь рассказать. Но! – Его голос стал резким, как сталь. – Ты больше не будешь убегать! Никогда. Ни в коем случае. Иначе тайну – выложу на первой же подушке Кати, и никакие эклеры не помогут. Договорились?

Я кивнула, слишком ошеломленная, слишком измотанная, чтобы спорить. Эклеры? Да хоть весь магазин кондитерской! Главное – они идут. Он идет. И пока Тенебрис молчит...

И тут снаружи – грохот. Топот тяжелых сапог, сметающих все на пути. Отчаянный, хриплый, сорванный крик, полный такого ужаса и надежды, что у меня снова перехватило дыхание:

– МЕЛОДИ! ДОЧКА! ОТЗОВИСЬ!

Дверь (вернее, то, что от нее осталось) с треском распахнулась, отлетев от удара могучей ноги. В проеме, залитый серебристым светом луны, стоял Далин. Весь – воплощение бури. Волосы всклокочены, лицо исцарапано ветками, в грязи, плащ разорван в клочья, одна перчатка потеряна. Но его глаза... Его янтарные глаза горели диким огнем – безумием страха, отчаянием и безумной, хрупкой надеждой. Взгляд, как молния, метнулся по темной хижине, на миг задержался на коте, невозмутимо сидящем на настиле, и тут же – нашел меня. Замерзшую, перепачканную, с широко распахнутыми от страха и изумления глазами.