– Не может быть... Здесь... Ты не должна быть здесь! – его голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту, в нём звучала неподдельная агония.

– Уходи! – прохрипел он, голос наливаясь силой отчаяния. – Немедленно! Беги отсюда и не возвращайся!

Я отпрянула, ошеломленная силой его реакции.

– В-в смысле бежать? Тебе нужна помощь! Я... я могу попробовать... – лепетала я, сама не понимая, почему его паника заражает меня так сильно. Почему его боль отзывается во мне такой острой жалостью, что перехватывает дыхание.

– Нет! – он закричал уже громче, и в этом крике была не злоба, а отчаянная мольба. Он снова попытался дотянуться до меня, и снова цепи впились в его запястья. По его лицу стекала не просто грязь – это были слезы бессилия. – Ради всего святого, уйди! Если он узнает, что ты была здесь... что ты видела меня... – Он замолк, содрогнувшись, будто от внутренней пытки.

Его глаза снова замерцали той странной рябью. Сердце моё бешено застучало, в висках загудела кровь. «Почему? Почему я не могу просто развернуться и бежать? Почему мятежное, глупое сердце рвётся к этому незнакомцу, шепча, что нельзя его бросать?»

– Пожалуйста... – его голос внезапно сорвался, стал тихим, надтреснутым и до боли пронзительным. – Умоляю тебя... уходи.

В его взгляде, всего на секунду, промелькнула такая бездонная нежность и тоска, что у меня перехватило дух.

– Убирайся прочь! – вдруг снова рявкнул он, и в этом рыке снова появилось что-то древнее и опаляющее, будто сквозь его истощенное тело прорывалась могущественная сила, чтобы защитить её. Это был не крик врага. Это был рёв загнанного в угол зверя, пытающегося отогнать от себя…что? Самое дорогое, чтобы спасти?

Паника, чистая и животная, сжала мое горло. Я не думала. Я рванулась.

Я вылетела из камеры, пронеслась мимо решеток с ошалевшими лицами узников, влетела в лабиринт коридоров. Я бежала, не оглядываясь, сердце готово было разорваться, в ушах – его рык. Я снова пряталась инстинктивно – в ниши, за выступы, прижимаясь к стенам, когда слышала шаги. Охранники прошли мимо, не заметив тени, мелькнувшей в темноте.

Выбравшись на знакомый служебный уровень, я увидела, как двое слуг выкатывают пустую тележку из-под бочек к тем самым малым воротам. Сердце ёкнуло. Это был шанс.

Я подождала, пока они, смеясь о чем-то своем, отвлеклись, проверяя крепление на воротах, и, пригнувшись, буквально проскочила у них за спинами, слившись на мгновение с тенью от тележки.

Стражник у ворот смотрел куда-то в сторону. Еще два шага – и я была снаружи, на свежем (если это слово вообще применимо к этому туманному воздуху) воздухе. Я не останавливалась, пока не добежала до первых лавок рынка, где снова растворилась в толпе.

Добежала до нашего временного пристанища. Папа и Элис еще не вернулись. Я ворвалась в номер, захлопнула дверь и прислонилась к ней, пытаясь перевести дух. Тело трясло.

Перед глазами стояли то испуганные лица детей за решеткой, то его лицо – прекрасное и искаженное страхом.

«Почему?» – билось в висках. «Почему он так отреагировал? Почему так испугался меня? Я же хотела помочь». Жалость к нему, ко всем этим людям, смешалась с обидой и страхом за себя. Комок подкатил к горлу, глаза предательски заморгали. Я свалилась на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и разревелась. Громко, бесстыдно, выплескивая весь ужас, непонимание и адреналин.

Потом слезы стали стихать. Я села, вытирая лицо рукавом. И осознала: «Я должна рассказать папе». Про камеры. Про сорок узников. Про него.

И тут же мысль, леденящая душу: «Папа меня убьет! Точнее, сожрет!» За то, что я совала нос куда не надо, рисковала, лезла в самое пекло... И за то, что узнала то, чего знать не должна была.

Страх перед его гневом был почти так же силен, как страх в глазах того пленника. Но молчать было нельзя. Правда была страшнее его ярости. Я сидела на кровати, вся еще вздрагивая, и ждала. Ждала возвращения дракона, чтобы сознаться в своем безумии и открыть ему страшную тайну подземелий Эона Кадмона.

Папа и Элис вернулись поздно, лица у обоих были высечены из мрамора – гладкие, холодные, но с глубокими трещинами напряжения. Воздух в номере гостиницы сгустился, словно перед грозой.

– Нам дают четыре дня, – прорычал папа, срывая с себя парадный плащ и швыряя его на стул. Звук был громче, чем нужно. – Три дня, чтобы доделать проклятые исследования на этом участке! И еще один – чтобы собрать весь скарб и убраться подальше. – Он начал мерить комнату шагами, каждый удар каблука о пол отдавался в моей напряженной спине. – И главное: сделать копии всех записей, чертежей, зарисовок! Всего! И предоставить лично императору! Копии, понимаешь? За четыре дня. Четырехмесячной работы!

– Да, нас просто выставляют за дверь, – подтвердила Элис. Ее голос был ровен, но в глазах бушевал холодный огонь. Она стояла у окна, спиной к комнате, наблюдая за ночным городом. – Под соусом бюрократических нарушений и «имперской щедрости», давшей нам время не бросать всё на полпути. Великодушие, которое пахнет тухлой рыбой.

Я сидела на своей кровати, сжав кулаки под одеялом. Голос предательски дрожал, когда я спросила:

– А группа?

– Отпустят, – бросил отец через плечо. – Завтра утром уже будут здесь. Ещё одно «великодушие». Они – разменная монета. Гарантия нашего ухода.

Элис повернулась. Ее взгляд, острый как бритва, скользнул по мне, потом к Далину.

– Вы тогда уезжайте по плану. Я тут задержусь, – она сказала это так просто, будто объявляла о прогулке. – Надо найти нашего загадочного плащастого жениха. И кое-что ещё проверить. Эон думает, что выдворил всех назойливых мух? Пусть заблуждается.

Папа хотел что-то возразить, но Элис подняла руку. Тот самый взгляд. Безапелляционный. Папа сдался, тяжело вздохнув. Он знал: спорить с Элис, когда она приняла решение, бесполезно. И смертельно опасно для самооценки.

Я открыла рот. Сейчас! Сейчас рассказать про подземелье. Про сорок узников. Про него... Но слова застряли комом в горле. Вид папы – усталого, разгневанного, беспомощного перед лицом имперского произвола – остановил меня. «Он сожрёт меня живьем за такой риск. Или сгорит сам от ярости и наделает глупостей.» Я опустила глаза. «Позже. Обязательно позже».

Но, ложась спать, я чувствовала незримую тягу. Как веревку, привязанную к солнечному сплетению, которая тянула вниз, в темноту. В ту камеру. К лицу того мужчины, прекрасного и измученного, к его глазам, полным немого ужаса. И к его крику: «Убирайся прочь!»

«Почему?» Этот вопрос жёг меня изнутри сильнее любой ярости папы.

Три дня. Они пролетели, как один кошмарный миг. Раскопки превратились в бешеную гонку со временем. Мы работали без сна, без отдыха, на пределе сил. Кто-то скреб кисточками над мельчайшими деталями фресок, боясь упустить последнюю подсказку. Кто-то, сидя под импровизированным навесом, с лупой в глазах и дрожащими руками, копировал свитки и чертежи с безумной скоростью – каждую страницу, каждую линию. Надо было успеть! Успеть вырвать хоть крупицы истины из-под носа Эона Кадмона. Успеть понять тайны храмов, которые он так яростно старался спрятать.

Наступил день отъезда. Грусть поражения смешалась с горечью несправедливости и ледяным страхом за Элис, оставшуюся в логове льва. Нашу небольшую экспедицию грузили на прочный, но неказистый торговый корабль в порту под присмотром имперских стражей. Папа, мрачнее тучи, лично отнес увесистый сундук с копиями во дворец, вернувшись еще более хмурым. Элис, как и обещала, растворилась в утреннем тумане задолго до рассвета. Ни следа.

Я стояла на причале, кутаясь в плащ, наблюдая, как грузчики заканчивают погрузку нашего нехитрого багажа. Папа был рядом, его плечо касалось моего – твердое, теплое, единственная опора в этом хаосе. Сердце бешено колотилось – от усталости, от обиды, от тяги туда, в подземелье, которую я так и не смогла побороть. «Скажи ему!» – кричал внутренний голос. «Сейчас! Пока не поздно!»