Десять лет. Юбилей. Круглая дата для всех этих взрослеющих детей. А для меня этот год начался не с праздника, а с тоски. Острой, гнетущей, как заноза под ногтем. Тоски по янтарным глазам, по той теплой руке на моей талии, по волшебству одного-единственного медленного танца под звездами «Лесной Искорки». Все остальное казалось бледным, ненужным.

Весь год я прожила в ожидании. От каникул до каникул, мыслями уже в лагере. Я писала туда. Не своим обычным почерком, а аккуратным, чуть дрожащим почерком Катарины Вейлстоун – когда нужно быть безупречной. Вежливые письма: «Здравствуйте! Не могли бы вы сообщить, будет ли в этом году в лагере дракон по имени…». Проблема была в том, что имени я не знала. Мои описания («Высокий, темные волосы, янтарные глаза, чешуйки на скулах…») возвращались с вежливыми, но ледяными отписками: «Информация о других участниках конфиденциальна. Списки формируются перед заездом». Разочарование. Каждый раз. Как пинок под дых. Казалось, земля уходит из-под ног.

И вот – заезд. «Кабачок №3» снова урчал на площадке. Мое сердце колотилось, как пойманная птица. Я влетела на территорию, глаза метались по толпе, выискивая каждое темноволосое, высокое мальчишеское лицо. Его не было. Жгучее разочарование ударило с новой силой, перерастая в гнев. Горячий, едкий, направленный на весь мир и на себя саму больше всего. А на следующее утро... горло сковало ледяным першением, голова раскалывалась, мир поплыл. Какой-то мерзкий летний вирус свалил меня с ног. Словно мое тело решило: раз сердце разбито, давай добьем и все остальное.

Мама забрала меня домой мгновенно, как только лагерный врач позвонил. Я, вся горячая и ватная, уткнулась носом в ее плечо, ненавидя свою слабость, но невольно впитывая этот родной, успокаивающий запах. Дома меня ждал настоящий цирк заботы, где главным клоуном был, конечно же, папа.

Папа Далин превратился в ходячее воплощение драконьей тревоги. Он носился по дому, как угорелый:

Гора пледов: «Буре холодно? Надо утеплить!» – и на меня летел очередной шерстяной монстр. «Пап... душно...» – хрипела я, задыхаясь под тремя слоями шерсти. «Ага, значит, работает! Грипп боится тепла!» – радостно парировал он, водружая четвертый. Я чувствовала себя мумией.

Экзотические Лекарства: «Драконий Эликсир Силы! Сто лет выдержки в пещерах Игнис! Одну каплю – и ты как огурчик!» – он тыкал мне под нос склянку с чем-то дымящимся и цвета расплавленного камня. Мама ловко перехватывала ее: «Далин, дорогой, это для взрослых драконов после праздника Солнцестояния, и ты это знаешь. Давай лучше чай с малиной?» Он только виновато хлопал ресницами.

Воздушные цирковые номера: чтобы меня развеселить, он пытался жонглировать апельсинами... и уронил их все мне на кровать. Пытался показать фокус с платком... и так запутался в собственном рукаве, что маме пришлось его «спасать». «Буря, прости! Папа-дракон сегодня немного... неуклюжий дракон!» – бормотал он, потирая шишку от упавшего апельсина. Сквозь жар и тоску я еле сдерживала смех.

Ночные дежурства: он сидел у моей кровати глубокой ночью, бормоча угрозы в адрес «гадких микробов, посмевших тронуть его солнышко» и клянясь «выжечь их всех огненным дыханием, если температура не спадет к утру». Его громкое драконье сопение будило меня, но было... ужасно знакомым и почему-то успокаивающим. Рядом с его безумной заботой моя тоска казалась меньше.

Мама-терапевт была моим тихим островком. Терпеливо поила чаем, меняла прохладные компрессы, читала сказки тем самым убаюкивающим голосом, который усыплял когда-то меня маленькую. Когда я, измученная жаром и обидой, спросила хрипло: «Мама... а бывает, что ждешь... а он не приходит? И это... навсегда?», она крепко обняла меня: «Бывает, солнышко моё. Первая рана сердца... она самая глубокая. Кажется, что свет погас навсегда. Но это не так. Он просто прячется. Чтобы потом засиять снова». И в ее глазах я увидела отголоски чужой, давней боли. Не маминой, а Кати Бродской. Той девушки из прошлого. Это понимание было горьким, но... странно облегчающим. Я была не одна такая.

Игги-защитник: мой трехлетний братишка Игги воспринял мою болезнь как Вызов Рыцарю. Облачившись в картонную коробку (доспехи!), вооружившись деревянной ложкой (меч!) и картонным рулоном от полотенец (труба! волшебный посох!), он встал на пост у моей двери.

«Не бойся, Мело! Я засисю!» – он важно трубил в свою «трубу», когда мама приносила тарелку с супом, как будто это был дракон, несущий сокровище (или яд?).

«Миклобы, вон! Сил Игги Великий вас плогонит!» – он грозно размахивал ложкой перед воображаемыми врагами под кроватью и за шторами.

Однажды он притащил мне свой самый ценный «артефакт» – половинку бутерброда с вареньем, бережно завернутую в салфетку. «Чтобы сильнее была! Лыцалская еда!» Его серьезные карие глаза и липкие от варенья щеки заставили меня впервые за дни болезни слабо улыбнуться. Его безусловная, искренняя забота была как крошечный лучик солнца, пробившийся сквозь мою мрачную тучу.

Выздоровев, я собралась обратно в лагерь. Вот тут и началось настоящее представление. Папа Далин устроил истерику.

«Нет! Ни за что! Ты только отошла! Там опять эти вирусы, сквозняки, холодное озеро! Пусть лучше мумией будешь! В саркофаге из пледов! Без микробов!» – он метался по комнате, пытаясь спрятать мой полупустой чемодан то на шкаф, то за диван. «Далин, мой дорогой, – мама ловила его за руку, голос спокойный, но не терпящий возражений, – она здорова. Врач подтвердил. Лагерь ее ждет. Подруги ждут. Она должна вернуться». «Но... но она же моё солнышко! Там опасно!» – бубнил он, но уже менее уверенно, позволяя маме вытащить чемодан из-под дивана. «Она наше солнышко, – поправила мама, гладя его по плечу, – а солнцу нужен простор, чтобы светить. Отпусти ее». Он только фыркнул дымком, но сдался. Хотя весь вечер ходил хмурый и ворчал что-то про «неблагодарных дочерей и жен» и «коварных вожатых, которые не умеют следить за детьми».

А моя тоска уже сменилась яростью. Гнев на себя («Дура! Поверила в сказку!») и на него («Трус! Сбежал!») искал выхода. Нашел его в бунте. Бунте против всего, что напоминало о той наивной, влюбленной девчонке у костра.

Одежда: мама положила новое платье – воздушное, нежно-сиреневое, красивое. Я посмотрела на него, как на врага. Швырнула его на самое дно чемодана, подальше от глаз. «Не буду носить!» – заявила я подругам, когда приехала. На смену пришли практичные шорты, удобные штаны, темные футболки. Никаких бантов, рюшей, пастельных тонов. И особенно – никакого розового! Цвета глупых девичьих фантазий, которые меня так подвели.

Занятия: я демонстративно игнорировала кружок «Магического рукоделия» (плевать мне на светящиеся вышивки! Все равно магии нет у меня) и «Гадания на звездной пыли». «Глупости! – фыркала я, когда Крис робко предложила пойти. – Выдумки для малышей». Вместо этого я рвалась туда, где можно было тратить физическую энергию, кричать, соревноваться, чувствовать себя сильной.

Настроение: романтичные вздохи подруг вызывали у меня раздражение. Разговоры о симпатиях – презрительное пожатие плеч. Я строила из себя циника, закаленного жизнью (в 10 лет, да!). Анна была в восторге от такой «новой» меня – дерзкой, неуправляемой. Крис растерялась и немного побаивалась. Элиза… Элиза просто смотрела своими спокойными, мудрыми драконьими глазами и молчала. И от этого молчания почему-то не было дискомфорта.

Вся моя энергия, весь накопленный за год гнев и разочарование ушли в действие. Я искала вызовы, где можно было доказать себе и миру, что я – не хрупкая фарфоровая куколка, ждущая принца.

Покорение скалы Грома: самая высокая, самая сложная, почти отвесная скала с ледяными выступами на вершине. Многие старшие ребята побаивались. Я пошла первой в своем отряде. Каждый зацеп, каждый рывок вверх был битвой. Камни сыпались из-под ног, руки сводило, дыхание сбивалось. А в голове, как проклятие, крутилось: «Дура!.. Трус!..» И вот вершина. Ветер рвал волосы, обжигал щеки. Внизу – крошечные домики лагеря, озеро, фигурки людей. Я вдохнула полной грудью и КРИКНУЛА. Крикнула так, как никогда не кричала. Вопль, полный гнева, обиды, разочарования, улетал в ветер, уносился над лесом. Эхо подхватило его, разнесло, растворило. Наверху стало… тише. Пусто, но спокойнее. Как будто часть боли унес ветер.