Разбирать все, что не прибито. Конструкторы? Ха! Я – цунами для башен. Коробки? Я – архивариус хаоса. Папины документы (какие-то скучные бумаги с печатями)? Идеальный материал для оригами… которое он потом находит в мусорке. Его вздох: «Буря моя…» – звучит как смесь восхищения и ужаса.

Рисовать. Вернее, малевать. Катя выдает мне мелки и бумагу. Я выдаю абстрактные шедевры в стиле «Внутренний крик после зеленого пюре» или «Мокрые штаны в полдень». Они вешают это на стены в коридоре. Рядом с моим портретом. Позор.

Указывать. Мое главное средство коммуникации. Хочу яблоко? Тычу пальцем в фруктовницу. Хочу смотреть на птичек? Тычу в окно. Вижу Далина, пришедшего с работы? Тычу в него и делаю жест «иди сюда» (этот рефлекс я ненавижу, но тело предательски его запомнило). Он тает: «Буря зовет папу!» – и несется ко мне. Унизительно… но эффективно.

Понимание: Я понимаю ВСЕ. Абсолютно все, что они говорят. Их разговоры о работе (Далин что-то связанное с «артефактами» и «стабилизацией потоков», звучит как магия, пахнет металлом), их дурацкие ласковые прозвища друг для друга («Зая», «Медведь» – блевать тянет!), их тревоги… Особенно тревоги. Обо мне. Потому что я молчу.

И вот это молчание… Оно привело к великому походу к магам. Видимо, двухлетка, не произнесшая ни «мама», ни «папа», ни даже внятного «дай!» – это повод для родительской паники. Особенно в этом мире, где магия – часть быта.

Первый маг был похож на взъерошенную сову в очках. Он тыкал в меня светящейся палочкой (жезлом?), бормоча что-то о «потенциальных блоках ауры» и «несформированности речевых центров на эфирном плане». Я сидела на коленях у Кати, смотрела на него своим самым пронзительным (надеюсь) взглядом и думала: «Болван. Мои речевые центры в полном порядке. Я просто отказываюсь сотрудничать с твоим идиотским жезлом и твоей теорией эфирного бла-бла-бла». Он прописал «энергетические ванны» (пахло ромашкой и обманом) и дорогущие капли из рога единорога (скорее всего, подкрашенная водичка).

Второй маг был женщиной с глазами, как у хищной птицы, и руками, холодными, как лед. Она щупала мой череп, водила руками над моей головой без прикосновений, заставляя кожу покрываться мурашками. «Очень сильная воля, – процедила она, глядя куда-то сквозь меня. – Упрямство. Она… не хочет говорить. Заперта в себе». «Бинго, ясновидящая курица! – торжествовала я мысленно. – Получи конфетку за угадывание очевидного!» Она посоветовала «терпение, любовь и, возможно, консультацию у специалиста по детским травмам». Катя заплакала. Далин сжал кулаки. Я почувствовала укол… не то вины, не то раздражения. «Не плачь в моем теле, дуреха!»

Третий маг был бородатым увальнем, пахнущим табаком и пивом. Он потребовал мою любимую игрушку (проклятого плюшевого дракона, которого я невольно прижимаю во сне) и начал над ним колдовать, бормоча заклинания. Потом долго смотрел на меня. «Она… все понимает, – хрипло сказал он наконец. – Больше, чем вы думаете. Гораздо больше. Речь… придет. Когда она будет готова. Или… когда найдет, что сказать». Он взял деньги, кивнул и ушел. Этот был… ближе всех к истине. Почти жутко.

Эти походы по магам были унизительны. Меня тыкали палками, щупали, рассматривали как редкую бабочку под стеклом. Катя и Далин висели на каждом слове этих шарлатанов, их лица отражали надежду, страх, разочарование. Их любовь была таким же постоянным фоном, как запах Катиного молока (которое она все еще иногда дает, черт побери, и оно все так же божественно вкусно, несмотря на всю мою гордость!) или металлический шлейф Далина.

Эта любовь… она везде:

Когда я, экспериментируя с гравитацией, разбиваю вазу (опять!), а Далин вместо крика берет меня на руки, осматривает: «Царапин нет? Молодец, буря! Ваза – ерунда!» – и его янтарные глаза светятся теплом, а не гневом.

Когда Катя читает мне сказки на ночь, обняв, и ее голос (мой старый голос!) звучит так нежно, что даже моя окаменевшая душа что-то там неуловимо шевелится. А потом она целует меня в макушку: «Спи, моя прелесть». «Прелесть? Опять! Что это значит?!»

Когда я устраиваю истерику (молча, конечно! просто катаюсь по полу и бью кулаками) из-за того, что не могу открыть коробку, а они не бросают меня, не кричат. Катя пытается отвлечь, Далин просто садится рядом и ждет, пока буря утихнет. А потом вручает ту самую коробку – открытую. И я… я беру. Потому что внутри – новая книжка с картинками.

Они безмерно любят Мелоди. Эту тихую, упрямую, вечно пачкающую штанишки девочку. Любят искренне, беззаветно, с тревогой и надеждой. И это… это сводит меня с ума. Потому что я не знаю, любят ли они МЕНЯ, Катарину, запертую внутри? Или они любят только оболочку? И если они знают… что тогда? Эта мысль гложет.

Горшок. Он все еще мой заклятый враг. Я понимаю принцип. Я видела, как это работает у других (по мультикам, которые они включают в тщетной надежде услышать мой смех). Но мое тело упорно отказывается сотрудничать. Сигнал приходит либо слишком поздно, либо игнорируется мной в пылу игры. И вот я снова стою посреди комнаты, чувствую знакомое тепло по ногам и… внутренний стон Катарины сливается с молчанием Мелоди. Катя вздыхает: «Ой, солнышко, опять?» Далин подхватывает меня: «Ничего, буря! Зато как быстро ты бегаешь!» И несут менять. Снова. С ласковыми словами. Без упреков. Это… это хуже крика.

Два года. Я научилась многому. Бегать. Лазить. Разрушать. Рисовать каракули. Я заставила дракона и похитительницу моего тела носиться по магам из-за моего упрямства. Я вижу их любовь, их тревогу, их бессилие. И я все так же не знаю главного: кто они? Что знают? И почему Катя называет меня «радостью»?

Но я выясню. Моя тишина – не слабость. Это засада. Я наблюдаю. Запоминаю. Анализирую. И пока они купают меня в своей дурацкой, безумной, раздражающе теплой любви, я жду. Жду момента, когда смогу спросить. Или, когда они сами проговорятся.

А пока… пока я сижу у Далина на коленях, пока он показывает мне книжку с драконами (еще одна ирония!), его большая рука надежно держит меня. Я молчу. Смотрю на картинки. И краем сознания ловлю его тихий шепот Кате: «Она все поймет, любовь моя. Когда будет готова. Я верю».

«Веришь, дракон? – мысленно усмехаюсь я. – Мы еще посмотрим, во что ты поверишь, когда узнаешь правду. А пока… пока я уроню эту книжку тебе на ногу. Просто чтобы напомнить, кто тут главная Буря в розовых ползунках». Книжка падает. Громко. Далин вскрикивает. Катя смеется. А я сохраняю каменное лицо мастера молчания. И чувствую… крошечный, предательский укол чего-то, очень похожего на удовлетворение.

Три года. Тысяча девяносто пять дней молчания. Тысяча девяносто пять дней, когда моя крепость тишины стала не оружием, а... тюрьмой. Потому что случилось немыслимое. Я приручила горшок!

Это была не победа. Это была... капитуляция тела перед неизбежностью. Однажды, посреди особенно увлекательного строительства башни из кубиков (которая, к слову, достигла рекордных семи этажей!), предательское давление внизу живота застало меня врасплох. Раньше я бы замерла в знакомом стыде, ожидая теплой волны позора. Но в этот раз... тело само рванулось к тому самому пластиковому трону с зайцами. Я уселась. Сосредоточилась. И... случилось. Без луж. Без криков Кати. Без смешков Далина. Тишина. Чистота. Сухость.

Катя, увидев это, заплакала. От счастья. Мое старое лицо сияло сквозь слезы. «Мелоди! Молодец! Умничка!» Далин подхватил меня на руки, закружил (головокружительно, но... приятно), его смех гремел, как летний гром: «Наша буря – героиня горшка! Покорительница унитазов для маленьких принцесс!» Я... я позволила себе крошечную улыбку. И тут же испугалась ее. «Это не твоя победа, Катарина. Это победа Мелоди. Ты всего лишь пассажир».

Но главное – я МОГУ говорить. Физически. Язык слушается. Горло издает звуки. Я ловлю себя на том, что мысленные монологи иногда почти вырываются наружу. «Дай!» – почти сказала я, когда Катя доставала печенье. «Нет!» – чуть не вырвалось, когда Далин попытался сменить мультик. Я сжимаю губы, давя звуки внутри. Страх. Ледяной, парализующий. Страх, который сильнее любого стыда от мокрых штанов.