Когда я замолчала, в кабинете повисла тишина, которую нарушал только тихий храп. На широком подоконнике, освещенный луной, свернулся клубком Тенебрис. Он открыл один изумрудный глаз, равнодушно оглядел комнату, и снова закрыл.

Папа медленно поднял голову. Его взгляд, полный немыслимой боли, замешательства и чего-то еще – ошеломленного понимания, – упал на кота.

– Тенебрис... – его голос был хриплым. – Ты... знал?

Тенебрис не просто зевнул. Он зевнул с непередаваемым, кошачьим презрением к драконьей недалекости. Его изумрудный глаз полуприоткрылся, скользнув по Далину, как по особенно тупому мышонку.

– Мяу. Что знал?... – прозвучало так невозмутимо, будто он сообщал о погоде. А потом добавил, вылизывая лапу. – Что она твоя бывшая невеста в теле твоей дочери? Да. С самого первого дня. С того момента, как она родилась. – Он закончил груминг и уставился в пространство, явно считая разговор исчерпанным.

Далин усмехнулся. Горько, беззвучно. Его плечи затряслись.

– Ты... ты второй раз не говоришь мне важнейшую для меня информацию, подлый котяра! – в его голосе прорвалась старая обида.

Тенебрис спрыгнул с подоконника, мягко приземлившись на ковер. Он прошелся мимо Далина, потерся о его ногу, затем подошел к Мелоди и запрыгнул к ней на колени.

– Я тебе не служу, огнедышащий, – замурлыкал он, укладываясь. – Я фамильяр Кати. А Мелоди... – он бросил на нее оценивающий взгляд, – Мелоди просто брала меня взятками. Лучшие эклеры на дороге не валяются.

Далин смотрел на кота, потом на меня, державшую пушистого негодяя на коленях, потом на жену, которая плакала, но уже скорее от облегчения, чем от шока. И вдруг он рассмеялся.

Этот смех был похож на ломку. Он вырывался судорожными рывками, сотрясая его мощное тело. Он смеялся до слез, до боли в животе, до хрипа. Он тыкал пальцем то в меня, то в кота, то в потолок, как бы показывая на невидимого режиссера этого абсурдного спектакля.

– Любимая дочь... – он выдохнул сквозь смех, – оказалась моей бывшей невестой... Которую я... о боги! – Он снова заходился, хватаясь за бок. – Которую я когда-то... отшвырнул как ненужную игрушку! – это прозвучало уже без смеха, с внезапной горечью, от которой смех тут же оборвался. Его взгляд упал на меня, полный вины и боли за давний поступок, который теперь обернулся такой чудовищной иронией.

– А теперь... теперь она связана Печатью с кем-то... кто ее БРОСИЛ! Человеком в плаще! – Осознание этого параллелизма – его собственного давнего поступка и побега незнакомца – ударило его с новой силой. Он замер, дыхание перехватило. Судьба поистине издевалась.

Глаза снова загорелись, но теперь не болью, а знакомой драконьей решимостью, подогретой абсурдом ситуации. Он встал, расправил плечи.

– Найду! – провозгласил он, и в его голосе зазвучали стальные нотки. Он встал, и казалось, комната стала меньше. Прежняя ссутулость исчезла, сменившись знакомой драконьей мощью, но теперь подкрепленной чем-то новым – ясной, почти безумной решимостью. Его янтарные глаза горели, как расплавленное золото.

– Клянусь всеми драконьими богами! – он бросил взгляд на Тенебриса, который лишь благосклонно мурлыкал на коленях Мелоди. – Найду этого беглого жениха! Выкурю из его норы! Заставлю ответить! И... – его клыки блеснули в полумраке, – если он посмеет обидеть мою девочку... сожру! Медленно. Со всеми потрохами. – Это была клятва. Клятва папы-дракона, принявшего дочь во всех ее воплощениях и связях, но готового растерзать любого, кто причинит ей боль.

Тишина в кабинете стала иной. Напряженной, но уже не разрывающей. Мама вытерла слезы и слабо улыбнулась, ее рука инстинктивно легла на руку папы. Я неловко погладила Тенебриса, который урчал, как маленький моторчик, довольный произведенным эффектом. Папа стоял, глядя в потухший камин, но уже не в пустоту. В его взгляде горел огонь охотника, принявшего след. Абсурд не исчез. Боль – тоже. Страх за дочь – тем более. Но теперь у него была цель. Найти призрак в плаще. Выяснить правила этой новой, безумной игры, в которую втянула их судьба. И защитить свою стаю. Любой ценой. Даже если для этого придется иметь дело с призраками прошлого и загадками Древа. Он был Далин Игниус. И его Буря, в каком бы обличье она ни была, оставалась его дочерью. Этого было достаточно, чтобы снова встать в полный рост.

Неделя прошла в нервной, хрупкой гармонии. Я три дня ходила хвостиком за Игги, пытаясь пробить стену его обиды. Одиннадцатилетний дракончик дулся по-крупному.

– Ты меня предала! – бросал он, отворачиваясь, когда я пыталась поймать его взгляд. – Выбрала какого-то вонючего Истинного!

Его золотисто-медная чешуя тускнела от обиды, а глаза, обычно сияющие озорством, смотрели на меня как на чужака. Он не просто дулся – он болел. Для дракончика его возраста сестра – центр вселенной, ее запах – часть домашнего уюта. А теперь этот знакомый, родной запах «одиночества» был наглухо запечатан чужим знаком. Для него это была не просто измена – это было стирание части его мира. Его фраза про «вонючего Истинного» звучала не просто капризом, а криком души, потерявшей опору.

– А я... я хотел, чтобы ты вышла замуж за Бронто! Он же мой лучший друг! И он сильный! И чешуя у него классная!

Я прятала улыбку, глотая смех. Бронто был милым, но до женитьбы ему было как до луны.

– Игги, солнышко, – уговаривала я, – я подыщу Бронто самую красивую невесту! Обещаю! Самую-самую!

– Таких красивых больше нет! – фыркал Игги, надувая щеки. – Мама замужем за папой! А ты теперь... связана! С каким-то... плащом!

Это было до невозможности мило, но и безумно трогательно. Его детское восприятие мира, где сестра должна принадлежать его другу, а не какому-то невидимке, ранило и умиляло одновременно. Помириться помог... папа. Вернее, его новая мантра. Он ходил по дому, бубня под нос, за завтраком, во время просмотра кристалла-телевизора, даже играя с Игги:

– Найду. И сожру. Обязательно сожру. С печеной картошкой.

Игги, как губка, впитал отцовский пафос. Он тоже стал хмурить бровки и повторять:

– Найду! Сожру! С маминым вареньем! – Однажды он, вдохновившись, попробовал съесть сырую курицу из холодильника «для тренировки». Последующие часы, проведенные им в объятиях белого друга (унитаза), и мамин гневный разнос, направленный на папу, охладили его пыл.

– Далин Игниус! – мама стояла перед ним, руки на бедрах, живот вперед, как щит.

Папа, услышав гневный вопль мамы и звуки страданий Игги из ванной, помчался туда с лицом человека, осознавшего свою глупость. Вид бледного, дрожащего сына, обнимающего унитаз, отрезвил его мгновенно. «Сожру с картошкой» уже не звучало геройски. «Сынок... – пробормотал он, виновато опускаясь рядом на колени и осторожно придерживая лоб Игги, – прости папу. Я... перегнул палку.» Игги только слабо застонал в ответ. Мамин взгляд, полный укоризны и «теперь ты доволен?!», висел в воздухе тяжелее запаха... ну, вы поняли.

Папа виновато понурил голову, бормоча извинения и обещая больше не «заряжать атмосферу». Игги, бледный, но наученный горьким опытом, перестал говорить о поедании. И... постепенно оттаял. Детская обида не могла долго сопротивляться сестриной любви и обещаниям найти Бронто «принцессу с алмазной чешуей».

Прошла неделя. Мне пора было возвращаться в Академию – последний рывок, выпускной курс. Чемоданы стояли у двери. Прощались тепло, но с легкой грустинкой. Мама обняла крепко, шепча напутствия о здоровье и учебе. Игги, уже почти примирившийся, нехотя потыкал меня кулачком в бок:

– Пиши! И... найди Бронто принцессу!

И вот очередь дошла до папы. Он стоял, такой большой, такой сильный, но сейчас в его глазах читалась вся боль последних дней, смешанная с безумной любовью. Я посмотрела на него – на отца, который был когда-то моим женихом, на дракона, чей мир перевернулся дважды из-за меня, – и не выдержала. Слезы хлынули ручьем, некрасивые, детские, с соплями и всхлипами. Я бросилась к нему, вцепившись в его рубашку.