«Война красок» вместо танцев: когда объявили о традиционном прощальном вечере с танцами, я скривила губы. Но Анна уже шептала что-то на ухо вожатому. И вместо медленных мелодий на поляне развернулся грандиозный магический пейнтбол. «Война красок»! Зелья в специальных шариках, взрывающиеся яркими, смываемыми, но очень заметными пятнами. Я стала капитаном одной из команд! Я носилась по полю, разрабатывая тактику, орала указания, метко палила в «противников». Моя команда победила. Я была вся перемазана в синий и зеленый, волосы слиплись от какого-то липкого розового зелья (ирония судьбы!), но на лице сияла улыбка настоящего, боевого азарта. Это был мой триумф. Триумф действия, драйва, силы – над томным ожиданием и разбитым сердцем.

Девчонки видели. Видели мою боль, спрятанную за броней цинизма и агрессии. И каждая поддержала по-своему.

Анна и ритуал огня: накануне отъезда Анна затащила всех к тайному костру у озера. «Ритуал!» – объявила она торжественно. Достала маленькую, нежно-голубую стеклянную бусинку – точь-в-точь как те, что светились в моих волосах в тот вечер. «Бросай! – приказала Анна. – Бросай свою тоску в огонь! Пусть сгорит!». Я сжала бусинку в кулаке, глядя на пламя. Вспомнила янтарные глаза, тепло рук… Сжала губы и швырнула бусинку в самый центр костра. Маленькое плюх – и она исчезла в огне. «Сгорела!» – торжествующе крикнула Анна. И стало легче. Немного. Как будто пепел той бусинки унес часть тяжести.

Крис и общая боль: позже, когда мы лежали в домике, Крис тихо сказала: «У меня тоже… был один. В прошлом году. Из старшего отряда. Думала, он… Но он даже имени не спросил. Просто улыбался. А потом уехал». Ее голос дрожал. Я повернулась к ней в темноте. Впервые за год я почувствовала не раздражение, а жгучее понимание. Мы были в одной лодке. Лодке разбитых надежд и глупых ожиданий. Я молча протянула руку. Крис взяла ее. Так и заснули, держась за руки, – два солдата, пережившие одну и ту же маленькую войну.

Элиза: тихая гавань: Элиза никогда не лезла с расспросами. Не пыталась развеселить насильно. Она просто была рядом. Сидела рядом на скале после восхождения, когда я отходила от своего крика. Шла со мной плечом к плечу на «Войне красок», прикрывая спину. Ее спокойное, уверенное присутствие было как скала – надежная опора в моем бушующем море эмоций. Иногда молчание – лучшая поддержка.

Последний вечер в лагере. Я снова стою на вершине Скалы Грома. Внизу горит прощальный костер, слышны смех и веселая плясовая музыка. Анна и Крис машут мне от подножия, крича что-то неразборчивое. Элиза стоит чуть поодаль, ее спокойная улыбка видна даже отсюда. Закат заливает небо багрянцем и золотом.

Грусть еще живет где-то глубоко внутри. Тень от разбитых крыльев еще лежит на душе. Но гнев утих. Выкричанный в ветер, истоптанный на скале, сожженный в костре с бусинкой. Выплаканный в мамины плечи, высмеянный папиной неуклюжестью, защищенный картонным мечом Игги.

Я смотрю на огромное, уходящее солнце. На его упрямый свет, который все равно пробивается сквозь облака. Вспоминаю мамины слова. О свете, который прячется, но не гаснет.

«Ладно, Дракон», – думаю я, и в этих мыслях уже нет ни ярости, ни презрения. Есть усталое принятие и даже капелька... странной благодарности за этот жестокий урок. «Ты выбрал исчезнуть. Не нашелся. Не приехал. Сбежал. Твой выбор».

Я глубоко вдыхаю воздух, пахнущий хвоей, озером и свободой. Поворачиваюсь спиной к закату и смотрю вниз, на своих подруг, на огоньки лагеря, на свое настоящее. Вспоминаю папины смешные пледы и его отчаянные попытки меня удержать, мамин тихий голос, читающий сказку, и Игги в его коробке-доспехах. Их безумную, неуклюжую, всепоглощающую любовь.

«А я... я выберу светить. Для них. Для себя. Несмотря ни на что».

И это не просто мысль. Это решение. Твердое, как камень под моими ногами. Я поднимаю руку, машу Анне, Крис и Элизе внизу. И улыбаюсь. Настоящей улыбкой. Не натянутой, не защитной. Улыбкой Мелоди Игниус, которая прошла через разочарование, выплеснула гнев, ощутила крепкую дружбу и безумную, до абсурда доходящую, но самую надежную в мире любовь своей семьи. Улыбкой, которая обещает: мой свет никуда не денется. Даже если для этого иногда нужно залезть на самую высокую скалу и прокричаться в ветер. Или пережить папин «Драконий Эликсир Силы». Или... в спешке сборов, когда папа в последний раз ворчал, чтобы я ничего не забыла, оставить на дне чемодана в лагере то самое сиреневое платье. Случайно? Или намеренно? Не знаю. Но оставила. Как символ той девочки, которой я больше не хотела быть. Пусть остается здесь, с разбитыми крыльями этого лета. Мне оно больше не нужно. У меня есть шорты, скалы и упрямое солнце внутри.

Одиннадцать. Возраст, когда мир внезапно становится слишком ярким, слишком громким, слишком… не таким. И единственный выход – перекрасить его в черный. Вместе с волосами. И челкой. Ярко-оранжевой. Как предупреждающий знак: «Осторожно! Идет бунт!»

Наша святая четверка (Пустышка, Огонь, Чешуя и Тишина-Крис) с головой нырнула в новую вселенную. Не магические артефакты или драконьи генеалогии, а рок. Группа «Пламя Тьмы» (да, название кричит о подростковом максимализме) стала нашим новым культом. Их музыка – громкая, агрессивная, полная боли и гнева – била прямо в душу. Особенно в мою, где еще тлели угольки разочарования от «дракона без имени».

Моя комната превратилась в храм: плакаты с мрачными, красивыми лицами музыкантов покрыли стены, гитарные риффы гремели на пределе громкости (благо, звукоизоляция в доме отличная, спасибо, папа!).

Имидж требовал жертв. Черный цвет – наша новая униформа. Но мне захотелось большего. Зелье для смены цвета волос (одобрено Анной как «безопасное, ну почти!») и полчаса в ванной – и вуаля! Мои когда-то каштановые волосы стали черными, как смоль, а челка… челка горела ядовито-оранжевым пламенем.

Черный. Цвет силы. Цвет, который скроет эту дурацкую неуверенность в себе. Цвет, который скажет миру: «Не лезь! Я сама разберусь!» А оранжевая челка... Как язычок пламени из темноты. Предупреждение: «Не думай, что я сдалась».

Внутри все еще клокотало от обиды на того безымянного дракона, на его снисходительный взгляд. «Пламя Тьмы» пело об этом – о ярости, о щите из колючек. Мои волосы стали этим щитом. Моей броней.

Святая четверка взорвалась сообщениями еще до моего выхода к родителям. Фото черно-оранжевой головы в наш «Черный Легион» вызвало шквал драконьих смайлов и восторженных криков: «ТЫ БОГИНЯ БУНТА!!!», «Анна, срочно заказывай такое же зелье!», «Крис, ты следующая на очереди!». Элиза прислала просто череп с огненными глазницами – высшая форма одобрения.

Я выходила в столовую не просто бунтаркой – я выходила знаменосцем нашей армии.

Папа Далин Игниус, легенда, гроза артефактных бюро, нес чашку утреннего кофе. Увидел меня. Чашка выпала из его руки, разбившись со звонким треском о пол. Кофе расползлось темной лужей. А сам он… он просто осел на пол. Буквально. Сел на корточки, уставившись на меня огромными, потерянными янтарными глазами. Рот открыт. Ни звука. Вид был одновременно жалкий и эпичный.

– Папа? Ты… в порядке? – спросила я, слегка напуганная такой реакцией. Он просто покачал головой, не в силах вымолвить слово.

Игги, мой четырехлетний братишка-дракончик, игравший в углу с плюшевой саламандрой, завизжал от восторга. «Мелоди! Это огонь!» – закричал он и, видимо, от переизбытка чувств… слился со своим драконом. Небольшой, но уже впечатляющий золотисто-медный дракончик с теми же оранжево-огненными глазами (которые он унаследовал от отца) и искрами на чешуе (мамин подарок – молнии!) зашипел и выпустил маленькую струйку дыма в мою сторону.

Папа автоматически поймал его на руки (дракончика, а не дым), все еще не отрывая от меня шокированного взгляда. Игги – сильный. Огонь, молнии, да еще и земная магия – он умеет вызывать камушки из ниоткуда. Папа им безумно гордится. А вот его дочь с оранжевой челкой… повергла его в ступор.