Он усадил меня рядом с собой в приготовленное кресло. Прямо напротив зловещего шара.

– Устраивайтесь поудобнее, – прошептал он. – Представление начинается.

Я пыталась дышать, но воздух не шёл в лёгкие. Всё во мне кричало, рвалось наружу. Я молилась, чтобы это был кто-то другой. Кто угодно.

Заскрипели массивные двери у подножия эшафота. Из тёмной пристройки вышли стражи. И между ними… Он.

Его вывели. Он шёл медленно, волоча невыносимо тяжелые цепи, сковавшие руки и ноги. Каждый шаг давался ему мукой. Но он не сгибался. Его спина была прямой, как клинок. Голова – гордо поднята. И его глаза сразу устремились к возвышению, к креслам, и мгновенно нашли мои.

В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший рёв толпы. Я видела, как шевелятся губы императора, но не слышала ни слова. Видела, как стражи толкают его в спину, но не ощущала больше боли — лишь ледяное, всепоглощающее онемение. Весь мир сузился до двух точек: его измученного, но непокорённого лица и чёрной, мерцающей глыбы кристалла, что жаждала его жизни.

Он увидел моё лицо – искажённое ужасом, безнадежностью, слезами, которые я уже не могла сдержать. Они текли по щекам, не встречая препятствий. И тогда… он улыбнулся. Тепло, нежно, как вчера ночью, когда я рассказывала ему глупости. В его глазах была бездонная грусть, прощание… но не страх. Ни капли страха. И он… подмигнул. Легко, почти по-мальчишески. «Всё хорошо. Держись».

Он остановился у лестницы, ведущей на эшафот, его взгляд всё так же был прикован ко мне, когда он сказал громко и чётко:

— Ты обещал, Эон. Обещал отпустить её после моей казни. Слово императора должно быть нерушимо.

Император медленно поднялся со своего трона. На его лице читалось искреннее, почти детское раздражение, что его принуждают к формальности.

— Не учи меня держать слово, — отрезал он, и его голос, холодный и ясный, прокатился над площадью. — Мое слово — закон. После того как свершится правосудие, она будет под конвоем доставлена к южным границам и передана своим родителям. Я выполню своё обещание. Хотя мне, признаться, и не хочется.

Он не лгал. Это было видно по его раздражению. Он действительно намеревался меня отпустить — возможно, только затем, чтобы тут же найти повод снова поймать, но прямо сейчас его слово было нерушимо. Пленник увидел это, кивнул, и его плечи расслабились на миг. Его последнее дело было сделано. Он мог быть спокоен.

Император спустился с возвышения и торжественной походкой направился к черному кристаллу. Он выдержал театральную паузу, прежде чем извлечь из складок мантии свернутый свиток с императорской печатью.

— Слушать приказ! — его голос гремел, заглушая шепот толпы. — «Силою данной мне верховной власти, я, Эон Кадмон, Император Солнечной Империи, признаю узника виновным в государственной измене, подстрекательстве к мятежу и посягательстве на трон. Приговор — смерть. Да свершится правосудие немедленно и публично. Приговор привожу в исполнение собственной рукой».

Он бросил свиток к ногам палача и повернулся к пленнику. Его рука, длинная, сильная, поднялась. Не для меча. Не для посоха. Она легла ему на спину. Ладонью. Как жест «старого друга», подводящего к чему-то важному. Эон улыбался. Его глаза сияли чистой, нечеловеческой жестокостью и предвкушением. Он наслаждался моментом. Наслаждался моим отчаянием. Наслаждался своей силой.

Нежный толчок. Не грубый пинок, а именно толчок, полный презрительного снисхождения, подтолкнул пленника к кристаллу.

И этого было достаточно.

Я не думала. Не рассчитывала. Во мне не было плана. Была только вселенская, немыслимая боль, разрывающая душу на части. И магия. Чистейшая энергия, что ждала своего часа, но была вынуждена тлеть под спудом. Она сжалась внутри в тугую, раскалённую пружину, рвущуюся наружу.

Я просто открыла рот и вложила в крик всю свою ярость, всё своё отчаяние, всю свою любовь. И этот крик стал тем самым спусковым крючком.

Раздался тихий, но отчётливый щелчок. Тонкий браслет на моём запястье — изящный «подарок» папы, который я всегда носила и который был не украшением, а сдерживающим артефактом — лопнул. Его фрагменты, холодные и безжизненные, отлетели в стороны.

И тут же мир дрогнул.

Энергетическая волна рванула наружу, вобрав в себя всю накопленную, нерастраченную мощь, которую браслет сдерживал все эти долгие месяцы.

— НЕТ!!!

Мир не взорвался светом или тьмой. Он дрогнул.

Мир дрогнул ослепительной белизной. Это был не просто свет – это было чистое, ничем не разбавленное «НЕТ», материализовавшееся в ударную волну энергии, сметающую все на своем пути. И в этой оглушительной, абсолютной тишине, что последовала за моим криком, я услышала это.

Тишина длилась всего долю секунды, а потом на площадь обрушился настоящий ад из звуков. Грохот ломающегося камня был похож на хруст тысяч яичных скорлупок, перебиваемый металлическим визгом рвущейся арматуры и дикими, животными криками ужаса толпы. И сквозь этот адский гам прорвался другой звук.

Рев.

Дикий, первобытный, наполненный такой яростью и болью, что камни под ногами задрожали. Это был не просто звук, а физическое давление на барабанные перепонки, заставляющее сжиматься сердце. Рев дракона. Моего отца.

Я подняла голову, еще ослепленная собственным мощным выбросом. Небо над площадью, еще секунду назад затянутое белой пеленой, теперь рвали на клочки могучие крылья. Далин Игнис, в своей самой грозной ипостаси, врывался в реальность, словно разрывая ее. Бронзово-золотистая чешуя отливала гневным багрянцем, глаза пылали янтарным гневом. И на его спине, цепко держась за гребни, стояла моя мама.

Ее платья не было видно – ее окутывали живые стихии. В одной руке сгущался вихрь из льда и воды, в другой – клубился шар чистого пламени с раскатами фиолетовых молний. Ее лицо, обычно столь спокойное и умиротворенное, было искажено холодной, абсолютной яростью. Руки уже были сложены для заклинания, губы шептали слова мощи, древние и страшные. От её фигуры тянуло странными, противоречивыми запахами: свежестью грозового ветра, солёной морской пеной и леденящей чистотой высокогорных снегов.

А за спиной отца... небо потемнело. Но не от туч — от множества крыльев. Десятки, сотни крылатых туш всех мастей и размеров. Грохот их крыльев сливался в сплошной, оглушительный гул, подобный приближающейся грозе. И во главе этого грозного воинства – исполинский дракон холода, чья чешуя сверкала, как полированный алмаз. Император Северных земель Улук Веледор. Его прибытие было не спасением – оно было объявлением войны.

Но Эон Кадмон, казалось, не видел этого апокалиптического зрелища. Время для него текло иначе. В замедленном, растянутом мире, который я создала своим криком, он двигался с упрямой, адской целеустремленностью. Его рука все еще лежала на спине пленника – она толкала его. К черному шару, от которого медленно уносило стражей.

Я видела все с ужасающей четкостью: мушку, медленно пролетающую над его головой, капли пота на виске Эона, полные концентрации, широко открытые, полные любви глаза моего пленника, устремленные на меня.

Нет. НЕТ!

Это был не управляемый выброс, как в первый раз. Моя кожа запылала, по каждому нерву пробежали миллионы игл. Казалось, я сама вот-вот разорвусь на части. Дальше был хаотичный, слепой, всесокрушающий взрыв. Волна силы, видимая как искажение воздуха, рванулась от меня во все стороны еще раз. Она не жалела ничего.

Стены замка, вековые, неприступные, не рухнули – они осыпались, превратившись в мелкую пыль, взметнувшуюся к небу. Мраморные плиты площади вздыбились и полетели, как сухие листья. Людей, солдат, стражников – всех смело и отшвырнуло, как щепки в урагане.

Воздух, секунду назад наполненный запахом пыли и пота, теперь горчил едкой гарью, сладковатым, тошнотворным запахом озона и едва уловимым, но оттого еще более жутким медным душком крови.