Шок был абсолютным.

Я лежала тут, беспомощная, в кроватке, глядя на Далина (своего прошлого жениха, нынешнего «папу»), который улыбался мне (своей «дочке»), и на женщину (мою нынешнюю мать), которая была... моим старым телом! Логика трещала по швам. «Я... в двух местах сразу? Я тут... и я там? Как?! Это колдовство? Реальность сломалась? Или я сошла с ума от мокрых пеленок?!» Я металась взглядом между Далином и этой женщиной со вкусным молоком, между прошлым и настоящим, между своим старым и новым «я».

Женщина подбежала к кроватке, ее лицо (мое лицо!) выражало искреннее беспокойство. «О, Далин, видимо, у Мелоди болит животик?» – она нежно коснулась ладонью моего маленького, напряженного животика. Прикосновение было теплым, успокаивающим, но для меня оно стало последней каплей. «Она трогает меня... своим телом... которое было МОИМ! АААА! Это слишком! Слишком много!»

«Или просто увидела папу и испугалась его грозного вида?» – шутливо добавил Далин, все еще улыбаясь, его янтарные глаза сверкнули весело. Он аккуратно поддел пальцем мою крошечную ладошку. Инстинкт сработал – мой пальчики вцепились в этот могучий палец с отчаянной силой.

«Держись, сердце! Не взорвись от этой какофонии чувств!»

«Смотри, как крепко держится! – рассмеялась женщина в моем старом теле (и ее смех! мой смех в моих старых устах, звучал так чуждо и так... жизнерадостно). – Наша маленькая бутуза! Сильная, как папа!»

«Бутуза?! Сильная?! – Я мысленно задохнулась. – Я – пустышка! Бывшая пустышка! А сейчас... я просто слюнявый комок паники, который не может контролировать собственный кишечник! И они смеются! Они смеются надо мной, пока я переживаю экзистенциальный кризис посреди запаха молока и... и...» Я вдруг почувствовала знакомое предательское давление внизу живота. «О нет! Только не сейчас! Не при НИХ! Не в этот самый момент, когда все и так ужасно!»

Но мое новое тело не слушалось. Теплая волна пошла по ножкам, наполняя подгузник. Стыд, жгучий и всепоглощающий, смешался с паникой и полнейшей растерянностью. «Все. Конец. Я – Мелоди. Я – бывшая Катарина. Я – слюни, вопли и мокрые пеленки. Я – экзистенциальный ужас в розовом комбинезончике. И я даже не могу нормально заплакать от всего этого безобразия!»

Я издала странный звук – нечто среднее между всхлипом, кряхтением и бульканьем. Глаза наполнились предательски теплыми слезами. Я смотрела на Далина (папу? ненавистного жениха?), потом на женщину (маму? похитительницу тела?), потом снова на Далина, сжимая его палец, как якорь в этом безумном мире.

«Кто я? – единственная связная мысль пронеслась в моем перегруженном сознании. – Катарина? Мелоди? Пустышка в подгузнике? И что ОНИ знают? Знает ли ОНА, что это МОЕ тело? Знает ли ОН, что я – та самая Катарина, которую он презирал? Знает ли он, что меня УБИЛИ?»

Далин осторожно погладил мою щечку тыльной стороной пальца (шершаво! тепло! невыносимо!). «Все в порядке, крошка, – прошептал он, его дыхание пахло той же странной корицей и грозой. – Папа здесь. Мама здесь. Ты в безопасности.»

«Безопасности? – Я мысленно фыркнула сквозь слезы, стыд и кипящую ярость. – С драконом-отцом, который был моим проклятием, с матерью-призраком в моем старом теле и с мокрым подгузником? Да, просто идиллия! Особенно если они не знают, КТО я... или знают? АААА!»

Но почему-то сквозь весь этот хаос – запахи, слезы, мокрые штанишки, знакомые-незнакомые лица и леденящий душу вопрос «Кто я? И что они знают?» – в моем крошечном, перепуганном и злом сердечке дрогнуло что-то новое. Не просто страх или стыд. Что-то неуловимое... похожее на крошечную искру замешательства, смешанного с... ледяной решимостью выяснить правду? Или это просто газы?

Я громко рыгнула. И тут же икнула.

«Совершенно. Идеально. Просто символ моей новой жизни, – подумала я с горькой, ядовитой иронией, зажмурившись. – Пустышка... даже в реинкарнации. Но теперь у меня есть секрет. Или... он есть у них?»

Итак, вот я. Катарина Вейлстоун? 🤔 Мелоди-бутуза-с-мокрым-подгузником? 💦👶 Неизвестно. Но одно ясно точно: этот экзистенциальный цирк 🎪 с драконом-папой 🐉🔥, мамой-в-моем-старом-теле 👤➡️👩 (!!!), и моей совершенно предательской физиологией 😤💦 – только начинается!

Год. Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней унизительной эволюции от слюнявого овоща до... слюнявого овоща, который научился передвигать свою позорную оболочку на двух шатких столбиках. Прогресс? Ха! Прогресс – это когда ты, Катарина Вейлстоун, бывшая графиня и знаток придворных интриг, можешь целенаправленно доползти до ножки дивана, чтобы с размаху стукнуть об нее лбом. От отчаяния. Или от скуки. Чаще – от скуки.

Ходить – это отдельный вид ада. Мои ноги, эти предательские палки, вечно путаются, подворачиваются и отправляют меня носом в ковер, который пахнет пылью и... чем-то еще. «Опять! – мысленно воплю я, уткнувшись лицом в ворс с узором из идиотских уточек. – Я падаю с высоты собственного роста! Это смехотворно! В прошлой жизни я падала только с лошади и с лестницы от магического удара. И то со стилем!» Рядом тут же материализуется Она. Катя. Так ее зовут. Катя. В моем теле. До сих пор мурашки.

«Ой, бух! – ее голос, мой прошлый голос, звучит так противоестественно жизнерадостно. – Наша Мелоди-путешественница упала! Ничего, солнышко, поднимайся!» Ее руки – мои бывшие руки, теперь умелые и нежные – подхватывают меня под мышки. Запах от нее... все тот же, сладковато-молочный, с нотками меда и чего-то свежего. Хлеба? Мыла? Признаюсь со стыдом, сквозь унижение этот запах все еще действует на меня как сигнал «безопасно». Предательские рефлексы младенчества. Она прижимает меня к груди – к той самой груди, источнику и спасению, и глубочайшего позора. «Агу-агушеньки! Все хорошо!»

«Агу-агушеньки» – это отдельный кошмар. Я для себя решила: Молчать. Абсолютно. Ни «агу». Ни лепета. Никаких звуков, кроме необходимых для выживания: рев голода, всхлипы боли, кряхтения перед... ну, вы поняли. Мой язык – последний бастион. Они не услышат от меня ни слова, пока я не пойму, кто они, что знают и почему Катя сияет в моем теле, как идиотская новогодняя елка. Молчание – моя броня, мое оружие, моя единственная контролируемая территория в этом цирке абсурда. Пусть думают, что я просто тихий, задумчивый младенец. Или туповатый. Мне все равно.

Но вернемся к ходьбе. Это «достижение» открыло новые горизонты унижения. Раньше позор был локализован: кроватка, пеленальный столик. Теперь я могу упасть и обмочиться в любом уголке этой проклятой светлой комнаты. А горшок... О, священный Грааль беспомощных! Горшок – мое личное Ватерлоо. Я подхожу к этому трону из пластика, украшенному идиотскими зайцами, с чувством глубочайшего недоверия. «Сиди, Мелоди! Пись-пись!» – поет Катя, усаживая меня на холодную (всегда холодную!) поверхность. Мое тело напрягается в немом протесте. «Сидеть тут? На этом? Пока ты пялишься? Ни за что!» И – ничего. Абсолютно ничего. Я сижу, тупо уставившись в стену, чувствуя лишь ледяной пластик под попой и ее полный надежды взгляд. А через пять минут, стоило мне встать и сделать два шага к яркой коробке с кубиками... «Ой! Опять сюрпризик! – весело констатирует Катя. – Ну ничего, солнышко, скоро научишься!» Стыд. Горячий, как лава. И полное ощущение, что мое тело издевается надо мной. Горшок победил. Пока что.

А потом появилось Оно. Прикорм. Его начали втискивать в меня еще месяцев в пять – сначала пюрешки из морковки и тыквы, потом та самая белая каша-обойный клей, затем соки. Катя, сияя моими серо-голубыми глазами, объявила, что «пора пробовать новенькое!». Сначала я отнеслась с подозрением. Что может быть лучше (и одновременно унизительнее) волшебного нектара из ее груди? Оказалось, мир полон странных субстанций. И все они – жалкая пародия на настоящую еду! Где соусы из трюфелей? Где паштеты из дичи? Где изысканные десерты? Да, моя прошлая семья видела во мне лишь обузу и позор, но даже они не смели подавать графине Вейлстоун на обед перетертое болото под видом пищи! Кормили-то по статусу...