– Мелоди, – начал он тихо, чтобы нас не услышали из гостиной, – мы бьемся как рыба об лед. Ни единой зацепки. Ни намека. Но... – он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово, – есть кое-что. Чисто теоретически. Метку Сродства... можно попытаться снять.

У меня перехватило дыхание. Сердце бешено заколотилось где-то в горле. Снять? Разорвать эту невидимую, тягостную нить?

– Риск? – выдохнула я, уже зная, что ответ будет страшным.

– Огромный, – кивнул Арден, его глаза не отводили. – Процедура чудовищно сложна, требует сил, о которых лучше не знать. И главное: кто-то из вас двоих – ты или он – может лишиться магии. Навсегда. Полностью. Источник будет... отсечен. – Он посмотрел мне прямо в глаза. – Твой папа не может взять на себя это решение. Это можешь решить только ты.

Мысль о потере магии... моей новой, дикой, необузданной силы, которую я только-только начала чувствовать и пытаться понять... леденила душу. Стать пустой? Лишиться этого? Это было бы похоже на потерю слуха. Перестать чувствовать едва уловимое дрожание мира, ту самую вибрацию древних камней, к которым я так стремилась. Моя магия была не просто силой — она была новым зрением, острым и ясным, ключом к тайнам, которые я жаждала постичь. Отрубить это — значит стать слепой и глухой в мире, который только начал раскрывать передо мной свои истинные цвета.

Но еще страшнее была мысль – лишить магии его. Незнакомца. Человека, чья судьба была причудливо сплетена с моей. Кто он? Может, магия – воздух, которым он дышит? Основа его жизни? Ответа не было. Только ледяной ком страха в груди и невыносимая тяжесть выбора, который я не была готова сделать.

Перед самым моим отъездом мама устроила прощальный ужин. Когда шумные дебаты сыновей Ардена на минуту стихли, он вдруг громко, так, чтобы его услышал и папа, сидевший с кислой миной (он все еще переживал провал поисков и то, что Арден не совершил чуда), заявил, обращаясь ко мне:

– А знаешь, Мелоди, мои мальчишки, Амир, Леон и Эрик – отличные парни! Умные, сильные, честные. Имхо, лучшие женихи во всей северной империи! – Он широко улыбнулся и лукаво подмигнул, кивая в сторону своих неженатых сыновей, которые смущенно переглянулись и покраснели. – Выбирай любого! Считай, дядя Арден благословляет! Семейное дело, так сказать!

Самый младший из троицы, Эрик, вечный смутьян, фыркнул и пробормотал себе под нос: «Пап, ты бы сначала спросил, есть ли у нас желание участвовать в её «спасательной операции»». Старший, Амир, тут же дал ему подзатыльник, а средний, Леон, покраснел еще пуще и уткнулся в тарелку, будто надеясь в ней провалиться.

Папа поперхнулся вином так, что чуть не уронил бокал. Его лицо выражало такую гамму эмоций – от чистого ужаса (женихи? Его дочь и его же крестные дети?!) до возмущения и отчаянной попытки сохранить лицо перед другом, – что я еле сдержала истерический смех. Мама закатила глаза, но уголки ее губ дрогнули.

– Арден, хватит смущать девушку перед отъездом! – мягко, но твердо одернула она, хотя в ее глазах я прочла понимание: это была его странная, чисто арденовская попытка предложить мне «безопасную», знакомую альтернативу, пусть и в дурацкой, шутливой форме. «Меньшее из зол», – подумала я. Но не мое золото. И уж точно не с крестными братьями, которых я знала с пеленок.

Настал день отъезда. «Солнечный Гонец» был забит под завязку. Крис, сияя от предвкушения, уже барабанила пальцами по рулю, который я любезно ей предоставила. Уж очень она хотела за руль.

Я обняла маму, вдохнув знакомый, успокаивающий запах домашнего уюта и ее духов. Потом наклонилась к двойной коляске, где мирно сопели две розовощекие комочка – Алиса и Лира. Мои годовалые сестренки, вылитые копии друг друга: одинаковые кудряшки цвета темного шоколада, пухлые щечки. Но стоило им проснуться – и разница была очевидна: Алиса-драконица уже пыталась шипеть и пускать дымные колечки, а Лира-маг тихо лепетала, и в воздухе мерцали крошечные капельки воды. Вспомнилось, как папа, принимая их в родзале в розовые одеяльца, нервно икнул и пробормотал: «Видимо, я еще не полностью искупил свой грех...». Воспоминание об этом вызвало у меня тогда дикий хохот, который я сейчас повторила, целуя сестренок в макушки. Я обожала этих крошек, свою новую, ответственную и такую теплую роль старшей сестры. Они были нашим общим светом.

– Береги себя, солнышко, – прошептала мама, поправляя воротник моей походной рубахи. В ее глазах светилась бесконечная любовь и... та самая тревога. Не за экспедицию – за Печать. За неразгаданную тайну, висевшую надо мной тучей.

Папа стоял чуть поодаль. Он молча подошел и обнял так крепко, что у меня хрустнули ребра. Никаких слов не нужно было. В этом объятии было все: его гордость за меня, безумная его любовь, вечный страх отца за дочь и нерушимое обещание защиты. Их забота не исчезла, не стала меньше. Она просто изменила форму. Из плотного, иногда удушающего кокона детства превратилась в прочный тыл, в невидимый, но ощутимый щит, в веру в мои силы. Они отпускали меня во взрослую жизнь, но отпускали с распахнутыми сердцами, готовые в любой миг прийти на помощь, стоит только позвать.

– Пиши, – хрипло сказал папа, наконец отпуская меня. Его голос был грубым от сдерживаемых эмоций. – Часто. И... будь осторожна. Не только с камнями. Со всем.

Я кивнула, глотая комок в горле. Села в «Солнечный Гонец» рядом с Крис. Машина тронулась, увозя нас от дома, от запаха домашнего очага и детской присыпки, от розовых одеял в коляске, от любящих, но таких тревожных глаз родителей. Впереди лежала дорога к древним руинам, к тайнам, погребенным веками, к началу нашей с Крис настоящей карьеры. К приключениям, о которых мы грезили все годы учебы.

Но под тонкой тканью рубахи золотая Печать тихо напоминала о себе теплым, почти живым пульсом. О другом приключении. О тайне, оставшейся неразгаданной. О связи, тянущейся в непроглядную тьму неизвестности. И о том, что где-то там, в этом мире или за его гранью, был кто-то.

Кто-то, чье упорное, зловещее молчание пугало моих родителей куда больше, чем любые древние проклятия заброшенного города Второго Рассвета.

Тишина была ответом. И этот ответ был громче любой угрозы. Он кричал либо о невероятной силе, позволяющей полностью скрыться от сети Ардена, либо о таком всепоглощающем страхе, что даже метка Вечного Сродства не заставила его сделать шаг. Оба варианта леденили душу. Древние руины были понятной, осязаемой опасностью. А это... это была тьма, в которой могло скрываться что угодно.

В зеркале заднего вида я видела, как папа и мама стояли у ворот, долго-долго махали нам вслед. Их фигуры, такие сильные и такие уязвимые в тот момент, кричали об одной мысли, одной невысказанной молитве: «Он все еще не объявился». И это было самым страшным предчувствием перед долгой разлукой.

Двадцать лет. Цифра казалась значительнее, чем девятнадцать. Может, потому что за спиной был целый год, прожитый не в стенах Академии, а под открытым небом, в пыли веков и шепоте забытых цивилизаций.

Мы с Крис научились читать не только тексты, но и шрамы на камнях – следы оружия, оставившего энергетический ожог даже спустя тысячелетия; отличали ритуальную роспись от бытовых граффити по дрожащему магическому эху, застывшему в пигменте.

Я научилась гасить внутренний шум, чтобы слушать тишину руин – и слышать в ней отголоски прошлого. Это было похоже на настройку старого радио: сначала шипение, потом обрывки голосов, обрывок музыки, и вот уже перед внутренним взором проносится тень давно минувшего события. Крис смеялась, что я стала «археологическим эмпатом», но это умение не раз спасало нас от ловушек или указывало на скрытые проходы.

Однажды Крис чуть не провалилась в скрытую временем шахту лифта, ведущую, как показали замеры, в пустоту между слоями реальности. А я до сих пор чувствую холодное прикосновение кристалла с записью голоса звездного скитальца – его песнь о потерянных мирах звучала прямо в костях, вызывая тоску по местам, где я никогда не была. Мы возвращались с раскопок не только с артефактами, но и с осколками чужих вселенных под ногтями и странными снами.