Праздник, подарки, торт (я выбрала кусок побольше, заслужила!), дорога домой в карете, где я дремлю на плече у папы, а мама гладит мои волосы. Дома – тишина и покой. Они перешептываются, хихикают, как дети, вспоминая какие-то моменты праздника. Мама рассказывает, как у них на Земле проходили выпускные (оказалось, без дракончиков, но с чем-то под названием «дискотека» – звучит дико!). Папа обещает грандиозное путешествие на море, к настоящим приключениям. Я слушаю, умиротворенная, счастливая… и вдруг осознаю очевидное.

Я – лишняя. В их спальне. Ну, серьезно! Я же, в конце концов, бывшая Катарина Вейлстоун. Я понимаю, чем хотят заниматься любящие, только что пережившие стресс выпускного и счастливые родители друг с другом в своей спальне поздним вечером. И это явно не смотреть на спящего ребенка. Да и мне надоело слышать, как они, как воры, крадутся в гостевую комнату, потому что «ребенок спит». Пора вернуть всем законные территории.

Набравшись смелости (ведь это шаг во взрослую жизнь! Шаг от их постоянной опеки!), я встаю перед ними, складываю руки, как генерал перед сражением, и произношу четко, громко, нарушая свое молчание по делу, достойному императорского указа:

– Мама. Папа. Можно я вернусь в свою спальню? Ну, а то я большая уже. И вам… удобнее будет.

Я предполагала удивление. Может, легкую панику у Кати. Радость у Далина (наконец-то выспится без моего пинка в бок «Не храпи!»). Но то, что последовало…

Они замерли. Совершенно. Как статуи. Катя с чашкой чая на полпути ко рту. Далин с куском торта, замершим перед лицом. Их глаза округлились так, что стали похожи на блюдца. Рты открылись… и не закрывались. Ни звука. Ни моргания. Просто два человека, впавших в глубочайший, абсолютный, немой шок. Казалось, даже воздух перестал циркулировать.

«Ой-ей», – мелькнуло у меня. – «Перебор. Сломались».

Минута тишины показалась вечностью. Они даже не дышали! Я испугалась. Серьезно испугалась. Мои глупые, мои любимые, самые дорогие на свете люди выглядели так, будто им показали призрака апокалипсиса. Инстинкт сработал мгновенно. Я вдохнула поглубже и закричала так, что, наверное, дрогнули люстры:

– ПОМОГИТЕ! БЫСТРЕЕ!

Топот ног по коридору. Перепуганные лица слуг в дверях. И только этот гвалт, кажется, вывел моих родителей из ступора. Они синхронно моргнули. Посмотрели друг на друга. Потом на меня. И… расхохотались. Так громко, так заразительно, так по-дурацки, что слуги растерялись, а я сначала испугалась еще больше, а потом… тоже рассмеялась. Сквозь слезы облегчения.

– Ох, буря ты наша… – выдохнул Далин, вытирая слезы смеха. – Ну и напугала…

– Конечно, можно, солнышко! – прошептала Катя, уже обнимая меня. – Конечно, в свою спальню. Ты же у нас… совсем большая.

Их смех еще долго звучал в нашем доме. А я поняла, что даже в таком шоке, даже «застряв», они – самые лучшие. Мои. И их любовь – это не только шары, торты и защита. Это еще и право на свою комнату. На свой уголок в раю. Который они мне подарили. И который я больше никогда не променяю на заброшку. Даже из-за храпа.

Семь лет. Семь! Целых семь лет в этом теле, которое уже не кажется чужой клеткой, а стало… домом. Моим домом. И знаете что? Я окончила первый класс в Школе Магических Начинаний имени какого-то очень важного и скучного мага. И это было… удивительно не ужасно.

Школа для нуль-потенциалов (и не только):

Оказалось, я не уникальная снежинка в своем «пустышестве». В классе была еще одна девочка. Кристи. Родители – оба маги среднего уровня. И отношение… ледяное. Вежливое, отстраненное, как к неудобной мебели. Я видела это сразу. Видела, как она съеживалась, когда другие хвастались первыми искорками магии, а ее родители на собраниях смотрели куда угодно, только не на нее. Знакомо. Очень знакомо. Знаю, каково это, когда твое существование – разочарование для тех, кто должен тебя любить. Сравнить есть с чем. И сравнение – не в пользу родителей Кристи.

Учеба? Особо сложно не было. Я выбрала все, что не требовало магии: историю магических артефактов (захватывающе!), литературу миров (Катя с упоением читала мне земные сказки, теперь я читала сама), природоведение (особенно про драконов!) и, конечно, музыку. Фортепиано стало моим главным оружием и утешением. Мои пальцы летали по клавишам, заставляя даже самых заносчивых магов и драконов – первоклашек замолкать.

Банда Пустышки и Драконицы:

Но самое главное – я нашла друзей. Настоящих. Кроме Кристи, которая постепенно оттаяла рядом со мной (общая участь – мощный клей), появились Анна – огненно-рыжая магиня с взрывным характером и талантом поджигать что угодно (не всегда нарочно!), и Элиза – спокойная, мудрая не по годам драконица, чья чешуя на запястьях так здорово переливалась на солнце. Мы стали неразлучной четверкой. «Банда Пустышек, Огня и Чешуи», как в шутку называл нас папа.

И мы… хулиганили. Как и положено семилетним девчонкам. То мы «случайно» подожгли волосы задире-магу из параллельного класса (Анна!), то устроили соревнование по дальности плевка вишневыми косточками в столовой (моя победа, навык из прошлой жизни!), то нарисовали карикатуру на строгого учителя трансфигурации прямо мелом на его столе (Элиза – художник!). Кристи обычно стояла «на шухере», но ее тихое хихиканье выдавало.

Кабинет директора стал для нас почти вторым домом. И вот тут – контраст. Когда вызывали родителей Кристи, они приходили с каменными лицами. Она возвращалась заплаканная, с опущенной головой. Нам же… Нам доставался грозный вид родителей, их «разочарованный» взгляд и… грозящий палец.

Обычно после маленькой шутки в кабинет врывались: папа – весь мощь и добродушие («Ох, буря моя, опять нашалила? Ну ничего, дома разберем!»), мама – с пирожками и извиняющейся улыбкой («Ой, профессор, простите их, девчонки же!»), отец и мать Анны – веселые маги-пиротехники («Опять наша искра шалит? Ха-ха!»), и родители Элизы – величественные драконы, чей один взгляд заставлял директора нервно поправлять галстук («Элиза объяснила. Инцидент исчерпан»). Нас отчитывали для виду, но в глазах родителей – даже сквозь показное недовольство – читалось: «Наши девчонки! Живые!»

А еще… у меня появился брат. Настоящий! Маленький, пухлый комочек с глазами, которые менялись с янтарных (как у папы-человека) на ярко-янтарные, вертикально-зрачковые (как у папы-дракона), когда он злился или очень удивлялся. Его назвали Игги. И да, он обещал быть сильным. Энергия от него так и пёрла, даже в три месяца. Я дико боялась. Боялась, что с рождением сына-наследника, сильного дракона, меня – пустышку, дочь-разочарование – отодвинут на второй план. Как в прошлой жизни. «Нет». Это не Себастьян. Это Игги. Мой брат. И он… он меня узнает. С самого начала. Его меняющиеся глаза задерживались на мне, он тянул ко мне пухлые ручки, а когда я брала его на руки, он утыкался носиком мне в шею и издавал довольное урчание, больше похожее на крошечный рык. А однажды, когда папа громко чихнул (испугав Игги), малыш инстинктивно развернулся ко мне, заслонив меня своим крошечным тельцем и зашипев в сторону Папы! «Он меня защищает». В три месяца! Это было так нелепо и так… трогательно, что я расплакалась. Папа потом долго смеялся и целовал нас обоих. Любви, оказывается, не становится меньше. Она просто… расширяется. Как вселенная. И я родилась в семье Игниусов. У них это в крови – любить безмерно.

Тенебрис… он был моей молчаливой тенью. Появится на школьном заборе, когда мальчишки-драконы из второго класса пытались кинуть в меня огненную хлопушку (их гасил один леденящий взгляд кота). Заснет на моем портфеле, когда я делала уроки. Требовал дань эклерами за молчание о моем прошлом. Я уже почти поверила, что он меня терпит. Почти.

И вот – каникулы! Первые настоящие летние каникулы после школы. И наш грандиозный план: пикник принцесс. Мы, четыре «настоящие» принцессы (пустышка, маг, драконица и… еще одна пустышка), грезили о принцах, спорили, чей будет красивее (Элиза настаивала, что у драконов самые статные), и упросили родителей устроить его у нас. Во дворе поместья Игниусов.