Третья ночь была самой сокровенной. Я принесла сладкие пирожки и остатки вина. Он уже ждал меня, и в его глазах, таких изменчивых и глубоких, светилось нетерпение. Силы возвращались к нему, щеки порозовели, а осанка стала увереннее, даже скованный цепями.

Мне снова невероятно повезло – по пути я не встретила ни одной стражи. Ни на лестнице, ни в длинных коридорах, ведущих в темничное крыло. Словно сама судьба расчищала мне путь, подмигивала и шептала: «Иди, он ждет тебя». Эта мысль заставляла мое сердце трепетать от радостного возбуждения. Может, фортуна наконец-то повернулась ко мне лицом?

Я рассказывала о детстве в Замковом Гнезде. О проказах с Игги. И решилась – рассказала о первой любви. В лагере «Лесная Искорка». О мальчике с янтарными глазами, с которым мы потанцевали всего лишь один танец. Но я по своей глупости забыла спросить его имя.

– ...а на следующий год его не было, – закончила я, стараясь говорить легко, будто это была просто забавная история из детства. – И я так обиделась на весь мир, что объявила траур по всей несправедливости вселенной: перекрасила челку в ядовито-оранжевый, а все остальные волосы – в угольно-черный. Перестала носить платья. Мама с папой чуть в обморок не упали.

Я ожидала улыбки, его тихого, теплого смеха. Но вместо этого на его лице застыл шок. Глаза расширились, в них заплясала знакомая рябь. Он резко сглотнул, отвел взгляд.

– Тебе плохо? – испугалась я, протягивая ему кувшинчик. Сердце упало от страха, что я невольно причинила ему боль.

– Нет, – его голос прозвучал сдавленно, будто сквозь строй. Он заставил себя выдохнуть и посмотреть на меня снова. Шок сменился какой-то невероятной, жгучей сосредоточенностью. – Просто... продолжай, пожалуйста. Умоляю. Что было дальше? После того, как ты его не нашла?

Его интерес был жадным, почти отчаянным. И я, успокоившись, продолжила, рассказывая о своих детских «трагедиях» и бунте с наигранной драматичностью, чтобы снова услышать его смех. И он смеялся. Его смех на третью ночь звучал свободно и глубоко, наполняя меня до кончиков пальцев сладким, трепетным теплом.

В один момент, смеясь над историей о том, как мы пытались заклинанием покрасить волосы учителю в розовый, он запрокинул голову. Цепи звякнули, и он замер, будто снова вспомнив, где находится. Его смех стих, сменившись тихой, смущенной улыбкой. Он потупился, и я увидела, как его длинные ресницы отбрасывают тени на порозовевшие щеки. Он выглядел таким... обычным. Милым. Застенчивым, а не закованным преступником. И в этот миг я поняла, что безвозвратно потеряла сердце. И не просто интересовалась им — оно теперь навсегда принадлежало ему.

Он смотрел на меня с такой нежностью, с таким обожанием и какой-то щемящей грустью, что у меня перехватывало дыхание. В его взгляде было что-то... бесконечно знакомое. Что-то очень старое и дорогое, будто я смотрела на отражение самой себя в самых глубинных водах своей души.

В такие моменты я забывала о цепях. О том, что он пленник, а я – заложница в позолоченной клетке. Здесь, в круге трепещущего света от факела, пахло сладким вином, свежим хлебом и его теплой, чистой кожей. Здесь звучал наш смех, сплетаясь в единую мелодию. И было полное, абсолютное ощущение, что я знаю его целую вечность. Что я пришла сюда не просто так. Что я вернулась к нему.

И я понимала, что это уже не просто жалость или интерес. Это было что-то хрупкое, острое и прекрасное, растущее в моей груди с каждым его взглядом, с каждым прикосновением. Я влюблялась. Влюблялась в тайну, закованную в цепи. В смех, рождающийся во тьме.

Так пролетели три мои самые прекрасные, самые странные и самые опасные ночи. Ночи, наполненные смехом в тени цепей, смущенными взглядами, тихими признаниями и растущим, трепетным чувством, которое пугало и манило одновременно. И с каждым разом предчувствие надвигающейся беды становилось все сильнее, звенело в ушах навязчивым диссонансом. Эта хрупкая идиллия не могла длиться вечно. И от этой мысли сжималось сердце, потому что терять уже было нечто гораздо большее, чем просто пленника.

Перед рассветом третьей ночи, когда уже пора было уходить, в воздухе повисла странная, горькая сладость. Повинуясь порыву, я легонько коснулась его руки, сжатой кандалом.

– До завтра, – прошептала я.

Он медленно, с невероятным усилием, будто цепи стали вдвое тяжелее, перевернул ладонь. Его пальцы дрогнули и слабо сомкнулись вокруг моих, не в силах сжать их по-настоящему. Это был не жест силы, а жест бесконечной нежности, словно он боялся раздавить хрупкую бабочку моего пальца в своей ладони. Его прикосновение было обжигающе теплым и до боли хрупким.

– Конечно, – сказал он тихо, и его голос звучал как последний луч солнца, пробивающийся сквозь тучи.

Я восприняла это как обещание. Как надежду. Он ждет нашей встречи. И я буду ждать.

И в его глазах я увидела бездонную, неизбывную грусть – такая грусть бывает у тех, кто смотрит на что-то прекрасное в последний раз. Мне показалось, будто он прощается. Но это же невозможно? Мы увидимся завтра, в четвертую ночь. Это просто усталость, боль, тяжесть цепей...

Я вернулась в свою комнату на рассвете с сердцем, полным сладкой горечи и тревожного предчувствия. Его прощальный взгляд, полный неизбывной грусти, жёг мне душу. «Это просто усталость, — убеждала я себя, срывая с себя платье. — Просто цепи и боль. Завтра всё будет иначе». Я верила в это. Я должна была верить.

Меня вырубило как подкошенную. Я провалилась в беспокойный, обрывистый сон, где смех переплетался с лязгом цепей, а тёплое прикосновение пальцев сменялось ледяным дыханием пустоты.

Меня разбудили шаги служанки, принёсшей воду для умывания и свежее платье. Всего пара часов забытья – и снова в бой. Я двигалась как автомат, отдаваясь в руки девушки, которая молча и безучастно делала свою работу. Мысли путались, сердце ныло, но я заставляла себя дышать глубже. «Всё хорошо. Сегодня будет четвертая ночь. Я снова увижу его».

В столовой император уже ждал. И он был… весел. На его лице играла лёгкая, почти беззаботная улыбка. Он шутил о погоде, о новом сорте винограда, о глупости придворных поэтов. Его учтивость сегодня не резала, а скорее пугала своей неестественностью. Он был похож на кота, играющего с мышью, прежде чем перегрызть ей горло.

– Вы сегодня особенно прекрасны, мадемуазель Игнис, – заметил он, отпивая из хрустального бокала. – Видимо, ночные прогулки по прохладным коридорам идут вам на пользу. Освежают.

Ледяная струя страха пробежала по моей спине. Он знал. Он всегда знал.

Завтрак подошёл к концу. Император откинулся на спинку стула, и его взгляд внезапно стал острым, цепким.

– Ну что ж, приближается час утреннего правосудия, – произнёс он со сладковатой интонацией. – Сегодня зрелище будет особенным. Публичным. На центральной площади. Уж слишком опасен этот преступник, чтобы его казнь осталась в стенах дворца. Народ должен видеть, как империя карает своих врагов.

Он поднялся, и мне пришлось последовать за ним. Мои ноги стали ватными.

– И да, мадемуазель, – он обернулся на пороге, и его глаза сверкнули холодным торжеством. – Успели попрощаться? Я заметил, вы мило беседовали с ним все эти дни. Не стал вам мешать. Его последние дни… он побыл счастливым.

У меня перехватило дыхание. Мир поплыл перед глазами. Он не просто знал. Он позволял это. Он наблюдал. И теперь… теперь он вел меня на казнь. На его казнь.

– Я… я не пойду, – выдохнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– О, нет. Вы обязаны, – его голос стал стальным. – Как моя гостья. Это важный государственный момент. Пойдёмте.

Путь до площади показался бесконечным кошмаром. Солнце слепило, крики толпы нарастали, сливаясь в оглушительный, ненавистный гул. Император, улыбаясь, вёл меня под руку, как на праздник, к возвышению, с которого открывался вид на эшафот, застланный чёрным бархатом, где уже стоял шар. Энергия небытия.