Звуковая мозаика была оглушающей: помимо грохота и криков, сквозь общий гам пробивался чей-то прерывистый плач, приглушенные стоны под завалами, влажный лязг оружия и оглушительный треск очередной башни, медленно клонящейся к земле.

Черный шар, эта мерзкая машина смерти, сорвался с места и, отлетев кувыркаясь, полетел прямиком в толпу придворных, которые в панике бросились врассыпную, уворачиваясь и от него, и от слепых, бешеных потоков моей энергии.

Шар, шипя, врезался в землю там, где мгновением раньше стояла кучка царедворцев. Он не скатился и не остановился — он будто вгрызся в растерзанный мрамор, и из его черной поверхности прорвался короткими, жадными толчками мерзкий пульсирующий зеленый свет. Он искал жизнь, которую должен был поглотить, но нашел лишь пустоту и разрушение. Свет лизнул опрокинутые статуи, пропахший гарью воздух и бездыханные тела, отшатнулся и, не насытившись, погас, оставив после себя лишь безжизненную, оплавленную сферу. Его работа была прервана.

А он... мой пленник... его отбросило, как тростинку. Так далеко, что его силуэт мгновенно скрылся за облаком пыли и хаосом падающих тел.

«Спасла?» – пронеслось в голове оглушенной мыслью. «Успела?»

Эон Кадмон оказался нечеловечески устойчив. Моя волна лишь заставила его отшатнуться, его ноги врезались в треснувший мрамор, как когти, оставив глубокие борозды. Его идеальная прическа растрепалась. Но он не сбился с ног.

Его глаза, сузившиеся от ярости и изумления, за долю секунды провели молниеносную оценку: пленник был – пленника нет. И тут же, не задумываясь, он повернулся ко мне. Его движение было неестественно быстрым, почти размытым.

Его движение было неестественно быстрым. Он преодолел пространство, отделявшее нас, чуть ли не в одном скачке. Мир сузился до точки. Воздух вокруг его руки замерз, обжигая холодом. Я почувствовала, как моя собственная, едва утихшая сила, встретившись с его древней, отточенной мощью, гасится и умирает, вызывая леденящее онемение.

Его пальцы, холодные и железные, впились в мое запястье с такой силой, что кости затрещали. Боль пронзила меня, и мир на мгновение вернулся в нормальное, стремительное время. Его глаза светились низким, внутренним светом, и в их глубине, сквозь ярость и изумление, я на миг увидела нечто пугающее: холодное, почти одобрительное удивление дикарской силой, которую ему не удалось обуздать. А потом — лишь бездонную, расчетливую решимость. «Ты всё испортила», — прошипел он, и его голос звучал как скрежет камня по камню.

– А ну, убери руки от моей дочери! – Голос мамы прорвался сквозь грохот разрушения. Он гремел холодным, точным и смертоносным звуком, как лезвие бритвы.

И тут же на Эона обрушилось небо. Не слепая моя мощь, а сфокусированная, выверенная ярость Владычицы Стихий. С неба на него опустилась не просто молния – это был сгусток чистого пламени, оплетенный водяным смерчем и заостренный ледяными шипами в виде фиолетовых молний. Это был не удар – это было вырывание. Стихии схватили его, как ураган щепку, и отшвырнули от меня, подбросив высоко в воздух.

На площади драконы один за другим начинали обратный оборот, приземляясь уже в человеческом облике, но с оружием в руках. Они действовали слаженно, обезоруживая и задерживая ошеломленных стражников Эона, устанавливая контроль над эпицентром хаоса.

Ошеломление длилось недолго. Горстка самых преданных Эону стражников, оправившись от шока, с кличем бросилась в контратаку. Лязг стали о драконью чешую, отчаянные крики, вспышки запрещенной боевой магии — по всей площади вспыхивали яростные, но короткие схватки. Хаос сменился яростью боя.

А я... я не смотрела на это. Не смотрела на то, как моего похитителя швыряют по небу. Я уже рванула с места. Спускаясь с разрушенных ступеней эшафота, спотыкаясь о щебень и тела, я поскользнулась на окровавленном мраморе, едва удержав равновесие, споткнулась о чью-то неподвижную руку, торчащую из-под груды камней.

Пыль забивала дыхание, вызывая приступы кашля, слепила глаза. Я бежала. Туда, куда отбросило его. Сквозь клубы пыли и крики, с одной лишь мыслью, стучавшей в висках в такт бешеному сердцебиению: «Найти его. Найти его. Спасти».

Я металась среди дыма и щебня, сердце колотилось, словно пытаясь вырваться из груди и присоединиться к поискам. «Где он? Где он?» – этот вопрос выжигал изнутри сильнее любой магии. Ноги заплетались об окровавленные обломки мундиров стражников, а в ушах все еще стоял оглушительный звон. И я увидела его. Он лежал у подножия груды обломков, неподвижный, лицом в пыль, его темные волосы, обычно такие непослушные и живые, сейчас были матовыми от серой пыли и слиплись на виске от темной, запекшейся крови.

«Ой - ей…» – вырвался у меня сдавленный стон. Я бросилась к нему, не чувствуя под коленями острых камней, опустилась на колени, осторожно, дрожащими руками перевернула его. Он был бледен как полотно, кожа прозрачная, почти фарфоровая, сквозь нее проступали синеватые тени у глазниц и следы старых, едва заживших синяков. Из уголка рта стекала тонкая струйка крови. Моя ударная волна… я его ранила.

Я прикоснулась пальцами к его шее — и слабый, едва уловимый пульс отозвался под подушечками. Он бился тихо и неровно, как пойманная птица. Слезы облегчения смешались с грязью на моем лице. Но даже сейчас, весь в грязи и крови, с разбитыми губами, он выглядел прекрасно. Хрупко и мужественно одновременно. Его длинные ресницы, обычно скрывающие взгляд, теперь лежали неподвижными веерами на щеках. Я вспомнила, как они вздрагивали, когда он смеялся над моими шутками в темнице — тихо, чтобы не привлечь стражу. Я прижала его голову к своим коленям, пытаясь согреть, гладя его спутанные волосы, запутавшиеся пальцы в его волосах наткнулись на мелкие камешки и осколки, и сердце сжалось от боли за него, шепча бессвязные слова надежды и извинений.

Тени упали на нас. Отец, уже в человеческом облике, но все еще дымящийся от ярости, опустился рядом. Его мощные руки обняли меня, прижимая к своей груди, с такой силой, будто хотел вдавить меня обратно в себя, в безопасность.

– Мелоди, Буря моя, ты цела? Все хорошо? – его голос был хриплым от пережитого ужаса, и он проверял меня на ощупь, как слепой, убеждаясь, что я вся на месте.

Мама подбежала следом, ее пальцы, еще пахнущие озоном и морозом, легли на мою щеку, потом обвили плечи.

– Дочка, мы тут, мы с тобой, – прошептала она, и в ее глазах я увидела слезы облегчения, но и тень той же ярости, что крушила стены замка.

А я смотрела то на его безжизненное лицо у меня на коленях, то на испуганные лица родителей. Горло сжалось от кома.

– Пап, мам… Он умирает? – мой голос прозвучал слабо и жалобно, совсем по-детски, и этот звук бессилия заставил меня сжаться внутри.

Отец взглянул на пленника, его взгляд стал собранным, оценивающим. Он быстро, но аккуратно подхватил бесчувственное тело на руки.

– Эй, сюда! – его командирский рык, громоподобный даже после всего этого хаоса, заставил содрогнуться нескольких северных стражников, уже устанавливавших порядок. – Медика! Немедленно!

Пленника бережно приняли крепкие руки и понесли к развернутой походной палатке с гербом Севера. Я, все еще поддерживаемая мамой, поплелась за ними. Ноги подкашивались, не столько от усталости, сколько от эмоционального опустошения после взрыва силы, от страшной щемящей пустоты, оставшейся после выплеска мощи.

Отец отдал короткие распоряжения, затем отошел к нашему Императору. Улук Веледор стоял неподвижно, как ледяная статуя, наблюдая за зачисткой площади. Они говорили недолго. Отец что-то докладывал, Улук кивал, его взгляд скользнул по мне, холодный и нечитаемый, как поверхность горного озера.

Через мгновение отец вернулся к нам. Его лицо было серьезным, а в уголках губ залегла усталая складка.

– Нам тут больше делать нечего. Улетаем. Сейчас.

– Нет, папа! – я вырвалась из маминых объятий, ужас сковал меня. – А как же он? Пленный! Он же… он же ранен из-за меня! Я не могу его бросить!