– Уходи, – сказал он снова, уже без просьбы, а с нежной, но неумолимой силой. – Просто уходи.

Я почувствовала упрямство, знакомое еще с детских бунтов, подниматься из глубины. «Не уйду! Я хочу помочь!» Но глядя в его глаза, полные немой мольбы и предупреждения, слова застряли в горле. Он не просто просил. Он умолял.

Я поджала губы. Поднялась. Его взгляд неотрывно следовал за мной. У двери я обернулась. Он все смотрел. Его глаза, все еще с остатками ряби, были полны такого отчаяния и такой странной нежности, что сердце сжалось.

– Я еще вернусь, – шепнула я, почти не веря своим словам, но чувствуя их правоту. – Я хочу помочь.

– Не надо, – его ответ был немедленным и резким. – Это опасно для тебя. Просто уходи. А лучше... – он сделал паузу, – уезжай поскорее. Обратно.

«Отличный план, — бушевало у меня внутри. — Просто встану, попрощаюсь с императором и уеду.»

Я нахмурилась, чувствуя обиду и непонимание. Он отталкивал помощь. Почему? Из гордости? Или чтобы защитить меня? Но от чего? Я бросила на него последний взгляд – полный вопросов, упрямства и этой странной, необъяснимой тяги – и выскользнула из камеры.

Возвращаясь в свою «роскошную тюрьму», я уже не бежала. Шла быстро, но осторожно, обдумывая каждое слово, каждый взгляд. Он знал что-то. Что-то страшное. И он боялся за меня. А еще... он извинился. «Прости меня». За что?

Дверь моей комнаты бесшумно закрылась за мной. Я прислонилась к ней, переводя дух.

Дни текли в натянутом, кошмарном ритуале. Каждое утро – новая казнь. Всего двое. Всегда двое. Черный Шар поглощал их беззвучно, а Эон Кадмон с каменным лицом наблюдал за этим, как садовник, пропалывающий грядки. Я стояла рядом, сжимая кулаки до боли в ногтях, чувствуя, как чистая энергия жизни во мне бьется в истерике, требуя вырваться и остановить это. Но я сжимала зубы. Я должна была держаться. Ради ночи. Ради него.

Каждое утро я возвращалась в свою комнату с частичкой его тепла на кончиках пальцев и с тихой песней его смеха в сердце. Это было моим тайным оружием против ужаса дня.

Завтраки, обеды и ужины проходили в ледяной компании императора. Его учтивость была безупречной и оттого еще более отвратительной. Он говорил о поэзии, о погоде, о стабильности. И все чаще – о будущем.

– Союз Севера и Юга, мадемуазель Игнис, – как-то раз произнес он, вращая в длинных, ухоженных пальцах бокал с кроваво-красным вином, – был бы... стратегически мудрым шагом. Объединил бы ресурсы. Укрепил бы границы. Пресек бы любые... мятежные настроения. – Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне, словно я была не человеком, а редким, трудно добываемым артефактом. – Брак, скрепленный не чувством, а разумом и долгом, – куда более прочная вещь, чем хрупкие узы сродства. Не находите?

Меня бросило в жар, а в горле встал ком. Мысль о его прикосновениях вызывала ледяную тошноту. Как он смел? Как он смел говорить о долге, убивая своих людей? Как смел смотреть на меня, пока тот, чье прикосновение было единственным желанным, томился в каменной темнице?

Я сделала вид, что поперхнулась водой, лишь бы не отвечать. Он не настаивал. Он просто сеял семя, зная, что оно будет прорастать в страхе и отчаянии. Мысль о том, чтобы стать его императрицей, быть вынужденной прикасаться к нему, была отвратительнее самой темной темницы.

Но все это – весь ужас дня – отступало, стоило лишь спуститься вниз. Три ночи. Три ночи я кралась в его каменные объятия.

Я готовилась к этим визитам как к священному ритуалу. В моей комнате всегда стоял кувшин сладкого фруктового вина, которое я почти не пила. Я аккуратно переливала его в маленький, тщательно вымытый глиняный кувшинчик из-под микстуры, найденный в комоде. В складки платья, под широкий пояс, я заворачивала самое вкусное, что могла унести со стола императора: мягкий белый хлеб с хрустящей корочкой, кусок нежного сыра, сочные груши, сладкие пирожки с мясом, тающие во рту. Я рисковала всем, но мысль о том, чтобы накормить его, придать ему сил, ощутить мимолетное прикосновение его кожи, была сильнее любого страха.

Первая ночь была неловкой и трогательной до щемящей боли в груди. Я протянула ему кусочек сыра. Он потянулся к нему, но цепи звякнули, коротко и зло, напоминая о своем существовании. Он сжал губы от досады, и в его глазах мелькнула тень былой ярости.

– Позволь мне, – прошептала я, чувствуя, как горит все лицо.

Мои пальцы дрожали, когда я поднесла еду к его губам. Он медленно открыл рот, и его губы, теплые и сухие, коснулись моих пальцев. Легкое, почти невесомое прикосновение, но от него по спине пробежали разряды молний, а воздух перехватило в груди. Он ел медленно, с закрытыми глазами, будто вкушая не просто еду, а сам вкус свободы, заботы и чего-то безвозвратно утерянного.

– Спасибо, – прошептал он, и его хриплый, неиспользуемый голос прозвучал так тепло и глубоко, что мне захотелось плакать от несправедливости этого мира.

– Пей, – я поднесла к его губам кувшинчик с вином. Он сделал небольшой глоток, и на его бледных, потрескавшихся губах осталась алая капля, похожая на рубин. Я инстинктивно, почти не думая, потянулась, чтобы стереть ее краем своего платка, но застыла в сантиметре от его лица, смущенная своей дерзостью. Он заметил мое движение, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. Он тихо рассмеялся – смущенно и безмерно благодарно.

– Прости за беспорядок, – пошутил он хрипло, и это была первая, крошечная искорка настоящего него сквозь маску измученного пленника. Мое сердце ёкнуло. Он пытался шутить. Сквозь боль, цепи и унижение он нашел в себе силы, чтобы утешить меня в моей неловкости. Это было так неожиданно и так трогательно.

Вторая ночь принесла смех. Чтобы отвлечь его от мрачных мыслей, я рассказала о своих подругах. О моей банде. О Крис, Анне и Элизе. О наших безумных выходках в Аркануме.

– ...представляешь, Анна – наш личный маг-пиротехник, помешанная на всем, что горит и взрывается, – решила, что формула зелья света будет эффективнее, если добавить в нее щепотку пороха драконьего чиха! – рассказывала я, кормя его сочными кусочками груши. Его губы ненадолго легли на мои пальцы, принимая дар, и это простое прикосновение заставляло кровь бежать быстрее. – Фонтан во внутреннем дворе не просто засветился, он взлетел на воздух! Ректор был фиолетовый от ярости! А мы потом прятались в библиотеке и делали вид, что усердно учимся, пока он искал нас!

Он засмеялся. Сначала тихо, неуверенно, будто забыв, как это делается, а потом громче. Его смех был низким, грудным, бархатным и удивительно заразительным. Он наполнял сырую, темную камеру таким светом и теплом, что казалось, вот-вот растают камни.

– А Крис? – спросил он, и в его глазах плескался живой интерес. – Она тоже... пиротехник?

– О, нет! – рассмеялась я. – У Крис ноль магических навыков, абсолютный ноль! Она нелюбимая дочь, мы познакомились в первом классе. И мы все ее любим, как сестру. Она просто Крис. Но какая же она незаменимая! Это она придумала, как отвлечь сторожа, когда мы пробирались ночью в оранжерею. Настоящий мозг наших авантюр! А сердцем нашей банды – была я. Элиза – наша совесть, всегда знала, где проходит грань. А Анна... Анна – это наш огонь, наша решимость. Элиза и Анна уже замужем, знаешь? И родили озорных малышей.

Он слушал, завороженный, а потом смущенно, почти робко, спросил:

– А... а ты? Ты... хочешь детей?

Вопрос застал меня врасплох. Он прозвучал так по-домашнему, так интимно в этих мрачных стенах. Я залилась такой краской, что, казалось, в темноте камеры стало светлей. Я потупила взгляд, перебирая складки платья.

– Я... я не думала об этом... серьезно, – прошептала я так тихо, что он едва услышал. Потом заставила себя поднять на него глаза и честно ответить. – Но да... Хочу. Детей. И семью. Очень.

Он не ответил, но его взгляд сказал все за него. В его глазах вспыхнул такой яркий, такой жгучий свет одобрения и... тоски, что мне стало тепло и одновременно бесконечно грустно. Он быстро опустил взгляд, и я заметила, как его собственные щеки покрылись легким румянцем. Величественный, загадочный пленник, смущенно краснел от разговора о детях. Это было до смешного мило и разбивало сердце.