Готическая крепость. Моя пещера. Мое убежище от слишком солнечного, слишком любящего, слишком непонятного мира.

Ремонт был завершен как раз к началу шестого класса. Я стояла посреди своей новой, мрачной, но безумно крутой (на мой взгляд) вселенной, чувствуя удовлетворение. Довольная.

Только в углу, на верхней полке шкафа, за коробкой с «Пламенем Тьмы», выглядывал одинокий уголок старого плюшевого дракона – случайно уцелевший островок прошлого. Я на секунду задумалась выбросить его... но не стала. Пусть лежит. Мой секретный, стыдный маячок.

Родители, заглянув на «открытие», застыли на пороге. Мама прикрыла рот рукой. Папа просто молчал, его лицо было непроницаемой маской, но в глазах мелькнул тот же шок, что и при виде моей оранжевой челки. В шоке.

Только Игги, протиснувшись между ними, влетел в комнату. Его драконьи глазки (огненные и электрические одновременно) оглядели черные стены, мрачные плакаты. Он повернулся ко мне, широко улыбнулся (показывая острые маленькие зубки) и заявил:

– Круто! Как пещера дракона! Можно я буду тут спать с тобой?

Он был единственным светлячком в моей новой, черной пещере. И почему-то это было… нормально. Потому что Игги не лез с дурацкими вопросами «почему черное?» или «тебе не грустно?». Он не пытался меня «вернуть» или «исправить». Он просто видел крутую пещеру – и хотел в ней жить.

Его восхищение было таким же чистым и ненавязчивым, как искры на его чешуе. Он принимал мою новую вселенную на своих условиях: «Драконы любят пещеры!». И в этом не было ни капли фальши или жалости. Только искренний восторг и желание быть рядом.

Шестой класс. Последний рывок в Школе Магических Начинаний имени того самого скучного мага. Учеба, домашка, выходные – замкнутый круг, окрашенный исключительно в черный. Наш фирменный цвет. Мы, четыре всадницы готического апокалипсиса, ворвались в учебный год как мрачный ураган.

Новый облик апокалипсиса:

Мелоди: черные волосы (стойкость зелья проверена!) теперь контрастировали уже не с оранжевой, а с рыжей челкой – как язычок пламени в ночи. Прогресс? Или новая стадия бунта?

Крис: ее тихий бунт выразился в иссиня-черных волосах и одной, дерзко выбивающейся, нежно-голубой прядьи. Намек на скрытую надежду?

Анна: половина головы – угольно-черная, половина – огненно-красная. Живое воплощение ее дуализма: разрушительница и созидательница (ее зелья иногда даже работали как надо).

Элиза: черные волосы, переплетенные с тончайшими золотыми нитями, напоминающими драконью чешую. Элегантно и смертоносно.

Наши рюкзаки? Маленькие, стильные гробики из мягкой искусственной кожи с серебряными заклепками. Они вызывали у первоклашек священный ужас и панические атаки в раздевалке. Учителя при виде нас только вздыхали и крестились (магически, конечно). Я освоила косметику: черные тени, делающие глаза бездонными колодцами, черная помада – печать окончательного отказа от «миленького» образа. Папа, видя все это, приобрел перманентную бледность. Мама, его вечный якорь, шептала: «Терпи, милый. Это возраст. Пройдет». А я? Я чувствовала свободу. Дикую, неудобную, но свою. В прошлой жизни я и мечтать не могла о таком самовыражении. Цепи, черепа на браслетах, черные кружева – мои доспехи в новой реальности.

Но даже готический рай дал трещину. Между Анной и Элизой вспыхнул спор. Глупый, подростковый, но яростный: кто сильнее? Анна, с ее неукротимой пиромантией, или Элиза, с драконьей силой и хладнокровной стратегией? Спор перерос в перепалку, потом в крик. Мы с Крис метались между ними, пытаясь вставить слово, не зная, чью сторону принять. Анна обвиняла Элизу в холодности и высокомерии, Элиза – Анну в безрассудстве и эгоизме. Банда четырех треснула по швам. Громкая ссора в школьном дворе закончилась хлопаньем дверей и ледяным молчанием.

Моя готическая крепость, и без того мрачная, погрузилась в кромешную тьму. Анна взрывалась гневными сообщениями в наш общий чат (который теперь зловеще молчал), Элиза отвечала ледяными, отточенными фразами, а Крис... Крис просто исчезла, как призрак. Я чувствовала себя не просто брошенной – преданной. Наш «Черный Легион» рассыпался, оставив меня одну на поле боя, которого я не понимала. Черная помада на губах казалась не печатью бунта, а маской, скрывающей растерянность и боль.

Я закрылась еще сильнее. Родительская забота, их осторожные попытки заговорить, предложения помощи – все натыкалось на глухую стену «Не надо!». Единственной отдушиной оставался Игги. Его детская, неиспорченная энергия, его восторг перед моей «драконьей пещерой»-комнатой, его простые вопросы – были глотком воздуха. Папа, видя мою замкнутость и разрыв с подругами, снова погрузился в пучину депрессии. Мама держала оборону, но и в ее глазах читалась усталость и тревога.

И тут… случилось оно. Я заметила изменения в своем теле. Еще едва уловимые, но неоспоримые. Намек на округлость под черной футболкой. Подобие груди. Для сознания Катарины, прошедшей этот путь, это было знакомо. Но для Мелоди, для этого тела, проживающего это впервые, это был шок. Физическое напоминание о том, что время неумолимо, что моя готическая крепость – не вечна, что взросление идет, несмотря на черную помаду и цепи. Я стояла перед зеркалом, трогая едва наметившиеся изгибы с чувством странной отстраненности и легкой паники.

Знания Катарины кричали: "Это нормально! Это часть процесса!" Но тело Мелоди, мое тело, протестовало. Оно напоминало мне, что я не только дух, не только бунтарка в черных одеждах, но и плоть, которая упрямо следует своей биологической программе. Это чувство потери контроля было хуже любой ссоры с подругами. Оно подрывало саму основу моей новой, выстроенной с таким трудом идентичности. Как быть «Грозой» с... этим?

Мама уловила мое смятение. Попыталась заговорить, осторожно, о «прекрасных изменениях», о «становлении женщиной». Но я резко оборвала: «Не надо. Я все знаю.» Голос звучал грубо, но в нем слышалась растерянность. Знать-то я знала. Но чувствовать это на себе, в этом теле, было совершенно новым и пугающим опытом.

Год пролетел в напряженной учебе (готика – не помеха знаниям) и ледяной тишине между бывшими подругами. Экзамены я сдала на блестящие пятерки. Знания Катарины и упорство Мелоди сделали свое дело. Но триумф был горьковатым.

Пятерки в дневнике, написанном чернилами цвета ночи, казались пустыми значками. Знания были там, в голове Катарины, но радости от победы не было. Школьный двор, где раньше галдели вчетвером, теперь был ареной для одиночества. Черный рюкзак-гробик бился о бедро как напоминание о гробнице дружбы

День Рождения. 12 лет. Круглая дата. А пригласить… некого. Анна, Элиза, Крис – чужие. Школьные «готические» знакомые – не те. Дом, украшенный по настоянию мамы (сдержанно, в черно-серебристых тонах), казался пустым и слишком большим.

Папа наблюдал за ее тихим приготовлением к «празднику» для семьи. Видел, как я машинально поправляет слишком тесноватую черную блузку. И его сердце, и без того ноющее, разорвалось. Он не мог вынести этого тихого одиночества своей Бури. Не сказав ни слова Кате, он отправился в рейд. Он не обернулся драконом (хотя очень хотелось, для внушительности), а шел пешком, его могучая фигура выглядела нелепо-трогательной на фоне обычных домов. Нашел Анну (красно-черная голова торчала из окна ее комнаты, где она что-то яростно варила – пахло серой и бунтом). «Анна», – начал он, запинаясь, не как Повелитель Артефактов, а как сбитый с толку папа, – «Мелоди... она очень скучает. Вы же... вы же ее банда». Элизу (спокойно читающую в тени драконьего дуба в их поместье) он застал врасплох. «Элиза, прости за вторжение. Но... Мелоди без вас – как птица с одним крылом». Крис (робко рисующую в своей слишком безупречной комнате) он чуть не напугал до полусмерти своим внезапным появлением в дверях. «Крис... солнышко... помиритесь? День Рождения... торт...» – он махнул рукой, словно торт был главным аргументом. Говорил о глупости ссоры, о том, как они сильны вместе, о… Дне Рождения. Его приглашение было неловким, искренним и очень папиным.