Сегодня первой была эта... белая каша. Безвкусная. Липкая. Как обойный клей. «Ммм, кашка! Вкусно!» – лгала Катя, засовывая мне в рот ложку этой гадости. Я фыркнула, выплюнула половину. «Ну, Мелоди!» – она сделала мое старое лицо «очаровательного упрека». Я сглотнула остаток только потому, что голод – вечный диктатор.

Затем... затем пришла зелень. Пюре. Яркое, как яд, зеленое пюре. Катя называла его «брокколи». Я называла его «Оскорблением Чувств Бывшей Гурманки». Запах... травянисто-болотный. Консистенция – как перетертое болото. Вкус... Боги моих предков! Это, наверное, было хуже, чем подливы на моих же поминках. «Нет! – закричало все мое существо, когда ложка приблизилась. – Я ела трюфели! Паштеты из фазана! А не эту... болотную тину!» Я сжала губы, замотала головой. Катя настойчиво тыкала ложкой. «Ложечка за маму! Ложечка за папу!»

Папа... Далин. Он сидел напротив, наблюдая за этим фарсом с его чертовски теплой улыбкой (до сих пор не привыкла!). Его янтарные глаза смеялись. «Давай, буря, покажи характер!» – подбадривал он. «Характер?! – мысленно орала я. – Я покажу тебе характер, драконий выкормыш! Вот!»

Я собрала всю слюну, всю ярость, все отвращение к зеленой жиже и... ПЛЮНУЛА. Смачно. Целиком в ложку. И с довольным (надеюсь) видом посмотрела Кате в мои бывшие глаза.

Наступила тишина. Катя замерла с ложкой, удивленно подняв мои бывшие брови. Далин... Далин захохотал. Громко, раскатисто, как тот самый гром, на который был похож его голос. «Вот это да! – сквозь смех выдохнул он. – Нашла свое мнение о брокколи, да, Мелоди?» Катя сначала нахмурилась, но потом и ее лицо (МОЕ ЛИЦО!) расплылось в смехе. «Ох уж эта наша привереда! Ну ладно, ладно, не хочешь брокколи – дадим что-то другое!»

Этот эпизод... странным образом что-то сдвинул. Сквозь стыд (плевок-то все же не комильфо), сквозь ярость на зеленое пюре и на их смех, я почувствовала... крошечную искру чего-то другого. Может, потому что Далин засмеялся не над моим падением или мокрыми штанами, а над моим действием. Моим выбором. Пусть и выраженным через плевок. Это было... почти как признание моей воли. Пусть в таком убогом виде.

И Катя... она не злилась. Она просто... приняла мой «отказ». Перешла к тыкве (тоже сомнительно, но терпимо). Эта ее гибкость, это отсутствие ожидания, что я буду идеальной куклой... это сбивало с толку. Я ждала приказов, холодности, раздражения – как в прошлой жизни. А получала... терпение. И смех. И эти чертовски теплые объятия после особенно эпичного падения или особенно полного подгузника.

Сближение... оно подкрадывалось, как вор, несмотря на мою настороженность. Когда Далин брал меня на руки после работы, пахнущий корицей, дымом и чем-то металлическим (как стальные доспехи, но без крови и пота), и его большая, шершавая рука полностью закрывала мою спину, держа уверенно и безопасно... я ловила себя на том, что не дергаюсь сразу. Позволяю этому теплу просочиться сквозь баррикады. Ненадолго. Потом вспоминала его прошлое презрение и внутренне корежилась. «Предатель! – шипела я себе. – Он же считал меня пустой обузой!» Но его низкий голос, рассказывающий что-то о «большом мире за окном» (наверное, о работе? Он что-то делал с металлом, судя по запаху с одежды), его смех, когда я хватала его за нос... это было... ново. Сбивало с толку.

А Катя... Катя была постоянным источником тепла, молока (все еще волшебного, черт возьми, даже через год!) и этого неистребимого сияния. Она называла меня «нашим маленьким чудом» или «самой желанной радостью» в моменты особой нежности. «Моя самая любимая девочка на свете», – шептала она, качая перед сном, и от этих слов, таких простых и полных обожания, внутри что-то сжималось. Это резало по живому.

Любимая? Я? Та, кого убили как надоевшую мешающую помеху, позор рода? Нет, тут было что-то иное, незнакомое и пугающее своей искренностью – чистая, безусловная любовь, которой я не знала никогда. Каждый раз этот контраст, этот вопрос «Почему? За что?» впивался в мозг, как заноза.

Но главное достижение года – не шаги. Не попытки с горшком. Даже не победа над зеленым пюре. Главное – Молчание. Я его держу. Ни звука. Когда больно – просто плачу. Когда страшно – замираю. Когда они дурачатся, пытаясь рассмешить – смотрю на них своим самым проницательным (надеюсь) младенческим взглядом. Я – крепость. Я – загадка в розовых ползунках с мокрой попой. Они смеются, думая, что я просто «серьезный ребенок». Пусть. Моя тишина – мое расследование. Мой щит. Мое напоминание себе, что где-то внутри все еще есть Катарина Вейлстоун, а не только Мелоди с вечно мокрыми штанами.

Хотя... насчет штанов. Вот он, итог года: я стою, держась за край дивана. Я только что сделала три шага. Три шага к Кате, протягивающей кусок яблока. Три шага к... знакомому предательскому давлению внизу живота. «Нет! – мысленно стону. – Только не сейчас! Не перед...» Но тело Мелоди уже сделало свое дело. Тепло разливается по штанишкам. Я замираю, чувствуя, как по щекам ползут предательски горячие слезы стыда. Опять. Всегда в самый неподходящий момент.

Катя вздыхает, но без раздражения. «Ой-ой, снова авария. Ничего, солнышко, бывает. Идем меняться!» Она берет меня на руки. Далин, наблюдавший за моим «подвигом», улыбается. «Зато шагает наша буря! Шагает! Горжусь тобой!»

«Гордишься? – мысленно шиплю я, уткнувшись носом в плечо Кати, пахнущее молоком и яблоком. – Я обосралась посреди триумфа! Это не гордость. Это – квинтэссенция моего нового существования. Шаг вперед, два шага назад... прямо в лужу позора. Но... черт возьми... их лица...» Я украдкой смотрю на Далина. Он подмигивает мне. И что-то внутри, что-то крошечное и глупое, несмотря на мокрые штаны, стыд и вечный вопрос «Кто я?», дрогнуло. Я... я почти улыбнулась ему в ответ. Почти.

Но поймала себя. Молчание. И никаких улыбок врагу. Пока не выясню правду. Пусть мокрые штаны будут моим знаменем, а молчание – оружием. Впереди еще куча зеленого пюре и горшков-предателей. И я выясню, что скрывается за сиянием Кати в моем теле и теплой улыбкой Далина-дракона. Или... или сойду с ума от этой какофонии. Что более вероятно.

Два года. Семьсот тридцать дней. Семьсот тридцать дней молчания. Моя тишина – это не отсутствие звука. Это крепость. Это оружие. Это мой единственный способ сохранить Катарину Вейлстоун в этом слюнявом, периодически мокром с двух концов теле под названием Мелоди. Они – Далин (Папа-Дракон, бывший жених-презренный) и Катя (Мама-Похитительница Тела, она же Сияющий Призрак в моей прежней оболочке) – думают, что у них просто «серьезный ребенок». Ха! Пусть так и думают. Пока они не узнают правду. Если они не знают.

Мои достижения? О, они впечатляют. Если ты – бывшая графиня, запертая в теле лилипута.

Хождение: я освоила этот примитивный навык. Не просто шататься и падать, а ходить. Быстро. Очень быстро. Особенно когда нужно сбежать от Кати с салфеткой («Мелоди, носик!») или от Далина, который хочет подбросить меня к потолку («Мелоди, летииим!» – его вопли до сих пор режут слух). Я научилась забираться на диван (царство!), на стулья (башни!) и, самое главное – выбираться из кроватки. Моя первая настоящая победа над физическими ограничениями! Однажды ночью, после титанических усилий и пары синяков, я перевалилась через борт и рухнула на ковер. Тихо, как мышь (ведь я – мастер молчания), я сидела там, в лунном свете, чувствуя прилив дикой, первобытной радости. Свобода! Пусть временная. Пусть в пределах комнаты. Это был мой побег из тюрьмы младенчества. Правда, утром Катя нашла меня спящей под кроваткой, обнявшей пыльного плюшевого дракона (ирония!), и ее визг «Мелоди! Как ты выбралась?!» стоил всех усилий. С тех пор кроватка – форпост, а не крепость.

Мелкая моторика: Мои пальцы – крошечные инструменты разрушения и созидания. Я умею:

Сбрасывать ВСЕ со стола. Тарелки, чашки, артефакты, часы Далина. Звон падающей керамики – моя симфония. Лицо Кати в этот момент – шедевр комедии. «Мелоди! Нет!» – ее крик. «Ага, нет», – мысленно парирую я, уже тянусь к следующей жертве.