Тишина. Потом тяжелый вздох папы. Голос его был грустным, усталым, каким я его редко слышала:

– Я знаю, любовь моя. Знаю. Вижу. Каждый раз, как она съеживается… как будто снова вижу ее. Катарину. – Он помолчал. – Я тогда… я мог бы что-то сделать. Вмешаться. Хоть как-то защитить ее от этой ведьмы-матери. Но я… я был глуп. Злился на помолвку. Думал только о себе. И… отвернулся. Смотрел, как ее ломают, как гаснет в ней все живое… и ничего не сделал. Пока не стало слишком поздно. – Голос его дрогнул. – И теперь Крис… История повторяется. А я… я не знаю, что делать. Как спасти? Забрать ее? Родители не отдадут, они горды своей «безупречностью», им наплевать на дочь, но статус… Им важен статус. А Крис… она не верит, что ее можно любить просто так. Как я не смог дать поверить Катарине.

Я стояла, прижавшись к теплой стене, не дыша. Кровь стучала в висках. Он жалел меня. Катарину. Не просто знал о моей жалкой судьбе. Он… винил себя. Считал, что мог помочь. Что его равнодушие и злость на вынужденную помолвку стали частью того пресса, что раздавил Катарину Вейлстоун. Он носил эту боль в себе все эти годы. И видел ее отражение в Крис.

– Мы не можем забрать ее навсегда, – тихо сказала мама. – Но мы можем дать ей это лето. Дать ей понять, что она важна. Что ее любят. Без условий. Как мы любим наших детей. Может быть… этого будет достаточно, чтобы переломить что-то в ней. Чтобы она не пошла по тому… темному пути.

– Надеюсь, – прошептал Далин. – Боже, как я надеюсь. Чтобы хоть одна душа избежала той участи…

Я осторожно отползла от окна. На душе было странно. Тяжело и… светло. Он сожалел. Обо мне. О той, прежней, несчастной Катарине. И теперь он боролся за Крис, чтобы искупить ту вину, которую возложил на себя. Он не был равнодушным монстром из моего прошлого. Он был человеком. С ошибками. С болью. И с огромным сердцем, которое хотело спасти хотя бы одну «пустышку» от судьбы Катарины Вейлстоун.

Я вернулась в нашу комнату. Крис спала, укрывшись до подбородка, лицо спокойное. Анна и Элиза сопели на соседних кроватях. Игги ворочался в своей кроватке, бормоча что-то про «крабиков». Я присела на свою кровать, обняв колени.

Моя прошлая жизнь была болью и одиночеством. Моя нынешняя – шумом, смехом, соленым кофе, драками за друзей, защитником-дракончиком и… любовью. Безусловной. Прощающей. Даже для тех, кто когда-то ошибался.

Я не знала, как спасти Крис навсегда. Но я знала, что мы дадим ей это лето. Самую громкую, самую солнечную, самую безумную любовь, на которую способна семья Игниусов. А там… посмотрим. Ведь если даже бывший жених может превратиться в самого лучшего папу на свете, то все возможно. Даже для пустышек.

Девять лет. Девять! Целых девять лет под крылом папы-горы и в теплых волнах мамы-моря. И вот… бунт. Точнее, летний лагерь «Лесная Искорка» для детей магов и драконорожденных. На целых три месяца! Без родительских объятий перед сном, без Катиных пирожков по утрам, без храпа Далина, который, как ни странно, стал привычным белым шумом.

Конечно, попасть в лагерь без магии было не так просто. Требовалось официальное письменное согласие опекуна. И тут пригодилась моя находчивость. Я аккуратно подложила папе лист согласия в его вечный ворох бумаг, когда он был погружен в отчеты о новых артефактах.

– Что подписываю, Буря моя? - пробурчал он, пробегая глазами по строчкам, но явно не вчитываясь.

– Разрешение на участие в школьном мероприятии! - бодро ответила я, стараясь дышать ровно. Он махнул пером:

– Хорошо, Буря. Только без огненных проделок!

Через минуту заветная подпись красовалась на документе, разрешающем мне отправиться в лагерь «Лесная Искорка» на все лето. Совесть, конечно, слегка кольнула, но жажда свободы была сильнее.

Через неделю Далин Игниус, легенда, гроза артефактных бюро, стоял посреди прихожей, глядя на мой аккуратно упакованный чемодан (спасибо, мама!), как на гроб с любимым мечом. В руках у него было то самое подписанное соглашение. Он ткнул в него пальцем, как будто в улику:

– Вот разрешение… я же подписал? Я не отпускаю! В его голосе звучало настоящее драконье упрямство.

Я посмотрела на него снизу вверх, сделав самые большие и честные глаза:

– Ну, папа…

– Ты еще маленькая! – прорычал он, но в его тоне уже появилась трещинка.

– Ну, пап, – тихо, но настойчиво добавила я, – там же все ребята будут… И Крис… И Анна с Элизой…

Он замер, глядя то на меня, то на злополучный листок, то на чемодан. Его могучие плечи вдруг сникли. Он тяжело вздохнул, словно выпуская из себя последний клок дыма сопротивления.

Его лицо было картиной драматического отчаяния.

– Три месяца?! Целых три месяца?! Буря моя… ты же… ты же еще крошка! – он схватил меня, прижал так, что трещали ребра, зарылся лицом в мои волосы. –Кто будет проверять под кроватью привидений? Кто будет защищать тебя от этих… этих лагерных мальчишек?! Я похлопала его по спине:

– Папа, дыши…. Он отстранился, его янтарные глаза были подозрительно влажными.

– Ты вырастешь без меня! Пропущу всё!

Мама пыталась быть стойкой. Улыбалась, проверяла в сотый раз список вещей («Носочки теплые взяла? Солнцезащитное зелье? Запас эклеров для Тенебриса?»), но ее руки дрожали. Она поправляла мне воротник, гладила по голове, и в ее серо-голубых глазах (моих бывших глазах!) читалась тихая паника. «Пиши, солнышко. Часто. Малюсенькими записками через магическую почту. И… будь осторожна. Не лезь на самые высокие деревья, ладно?» Она знала меня слишком хорошо.

Игги, двухлетний комок энергии с уже уверенно светящимися янтарными драконьими глазами, тащил свой маленький, набитый до отказа чемоданчик. Туда втиснулись его любимая плюшевая саламандра, три камушка, ложка и папин носок (видимо, на память). Он ткнул пальцем в мой чемодан, потом в машину за окном:

– Игги! Се! Машина! Поехали!

Пришлось мягко объяснять, что лагерь – только для больших девочек и мальчиков. Его нижняя губа задрожала, глаза начали наливаться золотым светом обиды. Спасла мама, пообещав «специальную миссию по охране дома от крабиков» в мое отсутствие. Он надулся, но чемодан отпустил.

Прощание на площадке перед школой было эпичным. Ревущие матери, отцы, пытающиеся выглядеть суровыми (и не очень успешно), толпа детей с чемоданами. Автобусы были… необычными. Напоминали огромные, пузатые кабачки, только с окошками, дверями и мягкими сиденьями внутри.

Мы подошли к нашему «Кабачку №3», который уже нетерпеливо пыхтел, выпуская струйки дыма, пахнущего мятой и искрами. Крис уже заскочила внутрь, махая мне из окна. Анна и Элиза стояли рядом, терпеливо ожидая, пока я закончу прощание.

Папа замер перед дверью автобуса, как скала. Его огромная рука все еще сжимала мое плечо, словно я была невесомым перышком, которое вот-вот унесет ветер. Его янтарные глаза, влажные и огромные, не отрывались от моего лица.

– Буря моя… моя крошка… – его голос звучал глухо, почти приглушенно шумом толпы и урчанием двигателей. Он снова притянул меня, обнял так крепко, что кости затрещали, но на этот раз я не жаловалась. Его щека, шершавая от едва заметных чешуек, прижалась к моей. – Пиши. Каждый день. Хоть слово. И… береги себя. Как же я буду без тебя? – В его тоне звучала такая щемящая тоска, что у меня в горле встал комок.

Мама стояла рядом, стараясь улыбаться, но ее руки не знали покоя. Она то поправляла воротник моей рубашки, то гладила по волосам, то снова застегивала уже застегнутую молнию на рюкзаке.

– Солнышко, не забудь зелье от комаров на ночь, оно в синем флаконе. И шерстяные носки, если похолодает, они в нижнем отделе… – ее голос дрожал, а серо-голубые глаза блестели от непролитых слез. Она поймала мой взгляд, и маска стойкости на мгновение спала.

– Просто… если захочешь домой, сообщи нам, ладно? – прошептала она, снова обняв меня, но уже мягко, впитывая мой запах, как губка. Ее объятия пахли домашней выпечкой и безопасностью.