Я стояла на своем. Твердо. Это была моя мечта, мой выбор. Спор был жарким. В итоге папа обиженно замолчал, отойдя в сторону.

Мама позже шепнула мне на кухне, пока мы резали овощи для супа: «Он не против твоей мечты, солнышко. Он против… твоего взросления. Против того, что ты выбираешь путь, где он не сможет всегда быть рядом, чтобы поймать, если упадешь. Он просто… боится терять контроль над твоей безопасностью». Я поняла. Но это не меняло моего решения.

На зимних каникулах папа встретил меня на пороге и… просто замер. Его взгляд скользнул сверху вниз. «Ты… вытянулась», – выдавил он. И был прав. Все вещи сидели криво, рукава и брючины были смешно коротки.

Пришлось ехать на шопинг. И вот, среди зеркал и стоек с одеждой, меня вдруг осенило: я устала от черного. Бесконечная траурная палитра, бывшая броней, стала клеткой, напоминанием о бунте, который уже не горел так ярко.

В академии, среди древних камней и серьезных задач, этот цвет начал казаться... постановочным. Не моим настоящим. Хотелось чего-то... легче. Воздушнее. Возможно, даже цвета? Я поймала взгляд Мамы, увидела в нем немой вопрос. Кивнула.

Салон красоты. Запах химии, жужжание машинок. Зеркало. Я наблюдала, как черно-рыжая грива – мой щит, мой флаг последних лет – растворяется в небытие. Было странно и немного страшно, как будто сбрасываю панцирь.

Я смотрела, как черно-рыжая грива уступает место… моему цвету. Тому самому каштановому, теплому, с оттенком меди, который был у Катарины и который теперь был у Мелоди. С каждой смытой каплей черной краски что-то тяжелое спадало с плеч. Под ним обнаруживалась... просто я. Не бунтарка, не призрак прошлого, а Мелоди.

Когда парикмахер закончил, я не узнала себя. Или узнала по-новому. Лицо, освобожденное от черного обрамления, казалось светлее, глаза – больше. Я стала красивой. Не готически-мрачной, а… просто красивой девушкой.

Дома папа молча сглотнул, увидев меня. В его глазах мелькнуло восхищение, но тут же его накрыла знакомая волна страха. Страха перед этой новой, незнакомой, расцветающей дочерью, чья красота казалась ему новой уязвимостью в большом мире.

Весенние каникулы. Папа казался еще бледнее, чем зимой. Он наблюдал, как я двигаюсь, как смеюсь, как обсуждаю с Мамой наряды для академических мероприятий. Каждое мое изменение, каждое проявление женственности будто резало его по живому.

Он ловил на мне взгляды незнакомых мужчин на улице (пусть даже безобидные), и его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Он слышал, как я говорю о сокурсниках-парнях (пусть даже в контексте группового проекта), и в его глазах загоралась тревожная искорка. Он видел, как я хорошею, и это его пугало больше, чем драконьи пещеры, потому что от этой новой угрозы – внимания мужчин – его драконья мощь и артефакты были бессильны.

Письма. От сокурсников, от знакомых парней. Папа, исполняя роль сурового цензора, отдавал мне только письма от Крис, Анны и Элизы. Остальные исчезали в недрах его кабинета с подозрительным шуршанием.

Однажды я случайно нашла аккуратную стопочку таких писем в его столе, когда искала справочник по руническим штампам. Они были даже не вскрыты, просто отложены «до лучших времен» или, скорее, «до совершеннолетия». Я знала, но пока молчала.

Битва за независимость еще была впереди, а пока... пока его наивная цензура была одновременно раздражающей и немного трогательной. Как попытка дракона спрятать сокровище, которое уже начало светиться сквозь камень.

Первый курс завершился триумфом. Одни пятерки! Знания Катарины, подкрепленные упорством Мелоди, творили чудеса. Радость успеха омрачилась лишь легкой грустью – домой ехать ненадолго.

Родители Элизы прислали приглашение: две недели в их горном поместье, среди заснеженных пиков и древних драконьих святилищ. Папа, скрипя сердце (и получив клятвенное обещание, что это всего на две недели и исключительно для изучения местной истории артефактов), отпустил.

Путешествие было волшебным: величие гор, рассказы старейшин клана Элизы, попытки (безуспешные) разгадать тайны древних рун.

Возвращение домой было теплым. После двух недель в суровом величии гор, в обществе молчаливых драконьих стражей и артефактов, пропитанных древней силой, наш дом показался особенно уютным, почти игрушечным. Запах выпечки, гомон Игги, даже вечно ворчащий Тенебрис – все это было сладким контрастом строгой академической дисциплине и таинственной мощи поместья.

Оставшееся лето я провела с семьей. Отношения с родителями, накаленные за год, постепенно восстанавливались. Находили общий язык за чаем в саду, смеялись над проделками Игги. Мой шестилетний братишка-дракончик, гордый и серьезный, готовился к своему Первому Звонку, твердо решив учиться «так же отлично, как Сестра!».

Жизнь, несмотря на отцовские тревоги, академические вызовы и боли взросления, была замечательна. Особенно в такие моменты: теплый летний вечер, семейный ужин на террасе, вкуснейшие эклеры мамы (все еще божественные!) и вечная игра в кошки-мышки с Тенебрисом.

Кот с невозмутимым видом вальяжного монарха крался к моей тарелке, его изумрудные глаза хищно сверкали в предвкушении сладкой добычи. Я прикрывала десерт рукой, смеясь:

– Не сегодня, Ваше Тенебрейшество! Эти эклеры – мои!

И в этом смехе, в этом простом моменте, была вся прелесть моего нового мира. Мира, который я выбрала, который строила, и который, несмотря на все страхи папы-дракона, был полон света, вкусных эклеров и бесконечных возможностей.

Четырнадцать. Возраст, когда слово «рассвет» приобретает новый, очень личный смысл. Рассвет не дня, а юности. И осознания – острого, почти физического – собственной женской красоты.

Угловатость ушла, как последний снег под весенним солнцем. Благодарность бывшему телу Катарины Вейлстоун переполняла меня – оно подарило мне не просто вторую жизнь, а улучшенную версию женщины. Из готической куколки с рыжей челкой я превратилась в девушку, чья красота заставляла оборачиваться.

Высокие скулы Далина смягчились, обретя изящные контуры, глаза Кати, большие и янтарные, потеряли детскую округлость, став глубокими и завораживающими. Фигура, еще недавно напоминавшая жеребенка, расцвела плавными линиями, обещая стать поистине великолепной.

Это внимание было... разным. Драконы смотрели с откровенным, почти звериным восхищением, оценивая силу, потенциал, здоровье будущей матери драконят (их мысли читались как открытая книга). Маги же были сложнее: взгляды старшекурсников часто несли в себе расчет – оценку связей, магического потенциала, полезности клана Игнис.

Первокурсники робели и краснели, а кто-то из преподавателей мужского пола пытался скрыть интерес за маской строгости, что получалось у них из рук вон плохо. Я научилась различать эти нюансы. Иногда это забавляло, иногда – раздражало, как назойливая муха.

Но отрицать власть, которую давала эта новая внешность, было глупо. Мы, в четвером, быстро превратили ее в еще один инструмент в нашем арсенале академического выживания и мелкого хулиганства.

Весь второй курс Академии Арканума я ловила на себе взгляды. Много взглядов. От драконов с их первобытной прямотой и от магов всех семи курсов – от застенчивых первокурсников до самоуверенных выпускников. Наши с девочками хулиганские выходки – «случайные» взрывы звуковых иллюзий Анны в библиотеке, мои «исследования» древних механизмов, заканчивающиеся разборкой дверных замков общежития, стратегически «потерянные» задания Крис, которые чудесным образом оказывались у нужного преподавателя в нужный момент – на все это начальство смотрело сквозь пальцы. Особенно мужская его часть. Потому что кто устоит перед очарованием красивых, подающих надежды студенток, пусть и второкурсниц? Мы научились этим пользоваться с изящной дерзостью.

Первой пала Элиза. Наша спокойная, мудрая драконица. Ей предложил встречаться дракон земли – мощный, с каменной чешуей и тихим голосом, учившийся на пятом курсе. Мы ликовали за нее, устраивали импровизированные праздники в нашей комнате, заваливая ее вопросами.