– И… дети? – сорвалось у меня, прежде чем я успела сдержаться. – Там были дети!

Холод в его глазах стал абсолютным.

– Дети – это будущее Империи, мадемуазель Игнис, – произнес он с ледяной, неумолимой логикой. – Их души еще чисты и податливы. Смерть – это милосердие для закоренелых преступников, но для юных умов… это пустая трата потенциала. Их ждет иная участь. Перевоспитание. Очищение от скверны, унаследованной от родителей. Я не монстр, чтобы убивать детей. Я – садовник, выпалывающий сорняки и взращивающий новые, верные побеги. Они послужат Империи на благо. В шахтах, на полях... или в качестве слуг в домах верных подданных. Это куда более... рационально.

Его слова были хуже любых угроз. Эта спокойная, обезличенная уверенность в своем праве распоряжаться судьбами, стирать личность и называть это «милосердием» и «рациональностью», заставила меня похолодеть изнутри.

Я открыла рот, чтобы крикнуть о несправедливости, о жестокости, но грубая рука стражника сжала мой локоть, прерывая любые попытки речи.

– Пожалуйте, мадемуазель, – процедил капитан стражи. – Вам будет обеспечен наилучший вид.

Меня не бросили в темницу. Меня поместили в роскошные апартаменты в восточном крыле. «Комната для особо важных гостей», как пояснила холодная горничная. Но решетки на окнах, массивная дверь с засовом снаружи и два неподвижных стража за дверью говорили сами за себя. VIP-тюрьма.

Весь день меня кормили изысканными блюдами, поили прохладительными напитками. Не обижали. Не угрожали. Просто держали. Как диковинную птицу в золоченой клетке, которую готовятся показать на потеху публике. Каждая минута тянулась вечностью. Перед глазами стояли испуганные детские лица за решеткой, и его прекрасное, искаженное страхом лицо… и теперь – ужас ожидания казни. Чистая энергия внутри меня волновалась, как пойманный в ловушку шмель, ударяясь о невидимые стенки моего самоконтроля. Я боялась, что она вырвется наружу, выдаст меня с головой.

Утро пришло слишком быстро. Меня отвели не на площадь, а на небольшой, закрытый двор замка, больше похожий на плац. Здесь не было толпы зевак, только строй стражников по периметру, несколько важных чиновников в мундирах… и Эон Кадмон, восседающий на невысоком помосте под балдахином. Рядом с ним – место для меня.

Первыми вывели мужчин. Двое. Их вид говорил сам за себя – грубые, заросшие лица, шрамы, взгляды, полные ненависти и отчаяния. Они не шли – их волокли, ругаясь и плюясь. Плевки летели и в сторону стражи, и в сторону помоста, в лицо императору.

– Ублюдок! – хрипел один. – Наше дело правое! Ты сгниешь в аду!

Эон оставался невозмутим. Он повернулся ко мне, его голос был спокоен, как будто он комментировал погоду:

– Мародеры. Сжигали деревни на дальних границах. Убивали всех подряд: стариков, женщин, младенцев. Любили… поиграть с жертвами перед смертью. Особо опасные твари.

Я сжала руки на коленях до побеления костяшек. Готова была отвернуться, закрыть глаза. Сейчас будет что-то ужасное – плаха, костер, пытки… Мои нервы на пределе.

Но казнь была иной. В центр плаца стражи прикатили нечто, похожее на массивный шар из черного, непроницаемого стекла или обсидиана. Он был около двух метров в диаметре и слабо светился изнутри зловещим, темно-лиловым светом. К нему подвели первого осужденного. Он вырывался, плевался, но его грубо толкнули вперед. Как только его тело коснулось поверхности шара, она словно растворилась, впустив его внутрь. Он исчез в черно-лиловой мгле. Шар сомкнулся. Ни крика. Ни звука. Через несколько секунд слабое свечение внутри шара чуть усилилось, потом погасло. Шар снова стал просто черным и непроницаемым. Следующий. Ни крови. Ни мольбы. Только зловещая тишина и быстрое, беззвучное исчезновение.

Я сглотнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это было страшнее любой кровавой расправы. Холодное, технологичное уничтожение.

– Энергия небытия, – пояснил Эон, следя за моей реакцией. Его голос был почти ласковым. – Концентрированная и управляемая. Растворяет материю и дух мгновенно. Боли они не испытывают. – Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. – А жаль. Для таких тварей боль была бы милосерднее забвения. Но я не садист. Я – хирург, удаляющий раковую опухоль. Быстро, эффективно и без лишних страданий. Такова моя воля.

Вечером меня снова привели к нему. На этот раз – в небольшую, изысканно обставленную столовую. Стол ломился от яств. Эон был любезен, как идеальный хозяин.

– Надеюсь, сегодняшнее… зрелище не слишком потревожило вашу впечатлительную натуру, мадемуазель Игнис? – спросил он, наливая в мой бокал густое, темное вино. Его пальцы были длинными и ухоженными. – Я хотел, чтобы вы поняли. Порядок требует жертв. Но я приношу их с минимальной жестокостью, на какую только способен. Не из слабости. Из эффективности.

Я нервно сглотнула, едва притрагиваясь к еде. Каждый кусок вставал комом в горле. Любезность императора была страшнее его открытой злобы. Что-то было не так. Слишком уж он был внимателен. Слишком… заинтересован.

Он смотрел на меня. Не просто смотрел – изучал. Его взгляд скользил по моему лицу, шее, рукам, задерживаясь чуть дольше, чем следовало. Иногда его ноздри чуть расширялись, будто он… вдыхал воздух вокруг меня. Как дракон, учуявший добычу.

«Запах!» – пронзила меня догадка, леденящая душу. Он пытается учуять запах! Но у меня его не было! Теперь мой запах принадлежал человеку в плаще. И Элис его ищет.

Но страх, холодный и липкий, полз по моей спине, вопреки логике. Потому что в его глазах, в этом пристальном, хищном внимании, не было разочарования. Не было мысли: «Сроднена, неинтересно». Было… любопытство. Глубокое, ненасытное. И уверенность. Уверенность хищника, который уже загнал жертву в угол и знает, что она его.

Кажется… ему плевать на Истинного, – промелькнуло у меня с ужасающей ясностью. Его интересует что-то другое. То, что он чувствует, несмотря на отсутствие запаха.

Под столом я сжала пальцы. Метка горела на сердце, отвечая на близость опасности и на мой страх. Чистая энергия бушевала, требуя выхода, защиты. Я сильнее вжалась в спинку стула, стараясь дышать ровно, изображая лишь испуганную девушку, а не сосуд с неведомой силой, готовый взорваться.

Эон улыбнулся. Это была улыбка человека, знающего твой самый страшный секрет и наслаждающегося твоей беспомощностью.

– Кушайте, мадемуазель, – сказал он мягко, указывая вилкой на какое-то изысканное блюдо. – Вам нужно набираться сил. Впереди… еще много интересного. Ваше пребывание здесь обещает быть куда более продолжительным и... продуктивным, чем вы могли предположить.

Он отпил из своего бокала, его взгляд ни разу не оторвался от меня.

– И, раз уж вы теперь мой... гость, – он сделал многозначительную паузу, растягивая слово, – считаю непрактичным содержать вас в условиях, недостойных вашего происхождения. С сегодняшнего дня караул у вашей двери будет снят. Вы сможете свободно перемещаться по отведенным вам покоям и... – он широким жестом обвел комнату, – по территории внутренних садов. Разумеется, в сопровождении. Мои стражи будут рады составить вам компанию, если вы пожелаете подышать воздухом. Считайте их... вашими почтительными гидами.

Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли дружелюбия. Это была улыбка тюремщика, показывающего камеру с позолоченной решеткой.

– Надеюсь, вы оцените мое гостеприимство. Ведь теперь у нас с вами так много времени, чтобы... лучше узнать друг друга. И вам должно быть комфортно в моем доме. Пока вы здесь находитесь.

Его слова висели в воздухе, словно отравленный джем. Он не просто оставлял ей жизнь и комфорт. Он дарил ей иллюзию свободы, чтобы подчеркнуть всю глубину ее заточения. Он показывал, что она не узник в темнице, а ценный экспонат в его личной коллекции, которую он может выпускать под присмотром из стеклянной витрины, будучи абсолютно уверенным, что она никуда не денется.

На следующий день все изменилось. Стражников у двери не стало. Вместо них появилась тихая, незаметная горничная, которая приносила еду, убирала и почти не смотрела в глаза. Меня больше не называли пленницей. Теперь я была «гостьей Императора».