Папа встретил новость с энтузиазмом, граничащим с облегчением. Раскопки его интересовали постольку-поскольку, а вот томиться в лагере, пока я пропадаю под землей – настоящая пытка. «Гулять так гулять!» – объявил он, и мы встали с самой зорьки, когда туман был особенно густ и серебрист.

Мы планировали устроить самый обычный, самый замечательный день: объесться местной выпечкой с непроизносимыми названиями, купить маме и сестренкам безделушек, которые потом будут пылиться на полке, и просто дышать – не пылью веков, а свежим... ну, относительно свежим туманным воздухом. Мы ждали чего угодно, кроме того, что нашли.

Мы объехали все, что значилось в путеводителе для редких туристов: мрачные статуи забытых героев, рынок, где пахло странными специями и морем, древние стены города, вросшие в землю. И вот, в одной из узких улочек, у лотка с вышитыми платками, к нам подошла старушка. Маленькая, сгорбленная, с лицом, изрезанным морщинами глубже, чем трещины в храмовых стенах. Но глаза – острые, живые.

– Северяне? – спросила она, и папа кивнул. Она долго смотрела на нас, будто взвешивая, потом ткнула костлявым пальцем в сторону городских ворот. – Там… за стенами. Тропинка. Камнем выложена. В лес ведет. Красиво там… было. – В ее голосе прозвучала такая щемящая грусть, что мы переглянулись. – Сходите. Пока не стерлось совсем.

Тропинка действительно была – узкая, из гладких, темных камней, явно древних. Она уходила в чащу леса, который казался спящим великаном под влажным покрывалом тумана. Мы пошли. Воздух здесь был плотным, насыщенным запахом влажной земли, гниющих листьев и чего-то еще. Мощи. Древней, глухой, как сердцебиение земли.

– Похоже на нашу рощу… – прошептала я, оглядывая вековые стволы, увитые лианами. – Где Древо стояло. Чувствуешь?

Папа шел рядом, его драконья чувствительность была настороже. Он нахмурился, втягивая воздух.

– Похоже… и не похоже. Будто… – он искал слово, – будто тут выкачали всю магию. Оставили пустоту. Шум есть, а песни… нет.

Мы шли долго. Тропинка петляла, то поднимаясь, то спускаясь. Чувство пустоты, холодной и неживой, нарастало. Птицы не пели. Духи леса, если они тут когда-то были, умолкли. Даже туман здесь казался тяжелее, мертвее.

Даже моя собственная магия здесь замерла, сжалась в комок леденящего страха где-то глубоко внутри. Казалось, сама кожа зудела от этой мертвой тишины, от отсутствия жизни там, где она должна была бить ключом.

И вот лес расступился. Мы вышли на поляну. И замерли.

Выжженная. Не просто пустая – выжженная дотла. Земля под ногами была серой, растрескавшейся, лишенной жизни. Ни травинки. Ни цветка. Только пепел да островки черной, спекшейся почвы. И в центре этого мрачного круга…

Пень.

Не просто пень. Иссохший, почерневший, как обугленное сердце, обломок былого величия. Он был огромен, необъятен даже в смерти. Корявые остатки корней уходили в мертвую землю, как когти погибшего гиганта. От него веяло не просто смертью, а надругательством. Злобой. Точно кто-то не просто срубил Древо, а выжег саму его суть, отравил землю вокруг.

На срезе, будто сплюснутом чудовищным прессом, не было ни одного годичного кольца – только спекшаяся, однородная черная масса. И от него во все стороны расходились темные, похожие на застывшие молнии, прожилки – словно яд медленно растекался из сердца по всей земле, убивая ее.

Я почувствовала, как комок подступил к горлу. Слезы застилали глаза. Боль, острая и необъяснимая, пронзила грудь, прямо там, где лежала моя Печать. Она не горела. Она… ныла. Как рана.

– Пап… – мой голос сорвался. – Это… это же…?

Я не могла договорить. Но ответ был в его глазах. В той немой, вселенской боли, которая исказила его сильное лицо. Он стоял, смотря на пень, и в его янтарных глазах отражалось не только наше горе, но и горе всех, кто когда-то приходил сюда с надеждой, с любовью, с молитвой.

Из его горла вырвался тихий-тихий рык, такой низкий, что его можно было скорее почувствовать костями, чем услышать ушами. Звук глубокой, животной боли и ярости, которую не выразить словами. Его пальцы сжались так, что даже прочная ткань перчаток затрещала на руке. В этот момент он был не отцом, не мужем – он был древним стражем, увидевшим кощунство.

– Да, дочка, – прошептал он хрипло. Голос его звучал так, будто он сам был этим иссохшим пнем. – Это оно. Древо Любви этой земли. Сердце… которое перестало биться. – Он сжал кулаки, костяшки побелели.

– Зачем… зачем же с ним так? Кто мог…– спросила я, чувствуя, как слезы текут по щекам.

– Я не знаю. Но это… это надо рассказать Ардену. Сейчас же.

Возвращались мы в гнетущем, тягостном молчании. Даже туман за стенами города показался менее угнетающим после той мертвой поляны. В нашем домике папа схватился за магический коммуникатор. Его рассказ был лаконичен, но каждое слово падало, как камень: поляна, выжженная земля, пень. Древо уничтожено. Намеренно. Злобно. Чувство выкачанной магии.

На другом конце повисла тишина. Густая, тяжелая. Такой же тишиной ответила и наша комната. Даже папино дыхание казалось громким. Я видела, как бледнеет его лицо по мере молчания Ардена.

Наконец, голос дяди Ардена прозвучал. Тихо. Медленно. Каждое слово – отчеканено.

– Это… не спроста. Это знак. Знак огромной опасности. Тот, кто способен на такое… на уничтожение Древа… – Он сделал паузу, и в ней слышалось что-то леденящее. – Он способен на все. Возвращайтесь. Немедленно. Сегодня же. Это не просьба, Далин. Это приказ. От друга. От того, кто видит картину целиком.

Меня охватил леденящий страх. Не за себя. За папу. За то, что мы впутались во что-то… чудовищное. Больше, чем поиски пропавшего жениха. Больше, чем археологическая загадка.

Папа положил тяжелую руку мне на плечо. Его прикосновение было твердым, обжигающе теплым.

– Не бойся, Буря, – его голос был низким, но спокойным. Успокаивающим. – Я здесь. Я не дам тебя в обиду. Никому. – В его глазах горело то же, что и у меня – осознание масштаба угрозы. – Арден прав. Собирай вещи. Едем.

Я кивнула, пытаясь взять себя в руки. Страх отступил перед решимостью отца, но где-то глубоко внутри остался холодный комок. Пока я судорожно складывала немногие вещи в рюкзак, папа стоял у окна, глядя в вечерний туман, сгущавшийся над мертвой поляной где-то там, в лесу. Его спина была прямой, плечи – напряженными.

Позже, когда я, измотанная страхом и печалью, задремала на кровати, я услышала его шепот. Он стоял в дверном проеме, смотря на меня, и его слова были тихими, полными новой, взрослой тревоги:

– Я боюсь, Мелоди, что, если мы уедем… это нас не спасет. Все не спроста…

Его слова повисли в темноте комнаты, страшные и пророческие. Бегство уже не казалось спасением. Оно было лишь отсрочкой перед бурей, тень которой уже накрыла нас, как и весь этот проклятый туманный континент. И в этой тени, рядом с пеплом Древа Любви, маячил призрак Императора в синем и его неведомых, темных дел.

Утро, которое должно было стать началом нашего бегства, обернулось ледяным душем. Я натянула куртку, готовая идти к руководителю экспедиции, магистру Торвину, и сглотнуть гордость ради срочного отпуска по «семейным обстоятельствам». Но едва мы с папой подошли к палаточному лагерю, нас встретила… пустота.

Лагерь стоял непривычно тихим. Ни привычного гула голосов у палатки с картами, ни стука кирок, ни запаха утреннего костра из импровизированной кухни. Палатки были на месте, столы с инструментами – тоже. Даже кружки с недопитым вчера чаем стояли.

Воздух был неподвижным и тяжелым, словно его тоже застали врасплох и заморозили на месте. Даже вечный туман сегодня казался не просто сырым, а липким и неестественно густым, обволакивающим брошенные палатки саваном молчания. Казалось, даже время здесь остановилось в тот миг. Но людей не было. Никого. Как будто их стерли ластиком с лица земли.

Мы стояли посреди опустевшего лагеря, хлопая глазами. Папа первым нарушил гнетущее молчание.